По своим способностям и наклонностям я должен был бы быть гимназистом. А вот, подите же, я стал реалистом.
Вообще, мне не раз в жизни приходилось делать то, что меня не интересовало и к чему я нисколько не стремился.
Я, например, мечтал о карьере художника, а стал писателем.
Став писателем, я решил написать по крайней мере один роман, не уступающий по размерам «Войне и миру». А пишу короткие вещи, каждая из нескольких страниц, и все мои произведения вместе взятые отстают от толстовского романа на сотню страниц.
Попал я в реальное училище по воле родителей. Им хотелось, чтобы я стал инженером. Отец был решительно против того, чтобы я последовал по его стопам и избрал себе карьеру врача. Он был весьма нелестного мнения о своей врачебной профессии. Вернее, он был весьма нелестного мнения о представителях врачебной профессии.
Поэтому-то меня и определили в реальное училище.
Реалистов не принимали на медицинские факультеты.
Их также не принимали на юридические факультеты.
Для того чтобы стать врачом или юристом, молодой человек, окончивший реальное училище, должен был подвергнуться специальным экзаменам и выдержать испытания по латыни.
Латынь считалась необходимым языком для изучения медицины, так как почти все болезни носят латинские названия, а рецепты пишутся по-латыни. Поэтому, бедным юношам, которым предстояло стать со временем эскулапами, приходилось зубрить на гимназической скамье латинскую грамматику и запоминать наизусть писания Юлия Цезаря о галльской войне.
Реалисты шли в политехнические институты и разные другие высшие школы, готовившие инженеров, химиков, физиков, математиков.
Мои математические способности были довольно жалкие.
Я начал страдать в момент поступления в реальное училище и продолжал страдать вплоть до получения аттестата зрелости.
Арифметические задачи нам, реалистам, приходилось одолевать по учебнику Малинина и Буренина, в то время как гимназисты наслаждались жизнью по Верещагину.
Всякий знает, что малинино-буренинские задачи в сто пятьдесят раз труднее и сложнее верещагинских.
После арифметики на меня обрушилась алгебра. Потом пошли другие математические науки, в том числе тригонометрия по учебнику какого-то изверга по фамилии Слётов. Учебник этот был рекомендован министерством народного просвещения специально для реальных училищ.
Перейдя в седьмой класс, я очутился во власти логарифмов.
По-видимому, я кое-что из этой премудрости усвоил, так как все же получил удовлетворительную отметку. Но не спрашивайте меня теперь, что такое логарифм. Я не знаю.
Из-за того, что я был реалистом, мне не везло в любви.
Реалисты почти никогда не пользовались успехом у прекрасного пола. Гимназистки относились к ним презрительно, свысока.
Они предпочитали гимназистов.
Гимназисткам не нравилась наша форма: темные шинели с золотыми пуговицами.
Гимназическая форма была куда импозантнее: светло-серые шинели с серебряными пуговицами. Гимназисты очень гордились тем, что их шинели похожи на офицерские, а мы, реалисты, им сильно завидовали.
Семиклассники и восьмиклассники залихватски заламывали фуражки, и гимназистки буквально таяли от восторга - ни дать, ни взять, кавалерийские офицеры!
Все это отрицательно действовало на мою психологию. Создавало во мне чувство неполноценности.
Я стал писать стихи.
Это было дико.
Реалисты стихов не писали. Реалисты считались здравыми, трезвыми, логичными юношами.
И очень скучными.
Без какой-либо романтики.
Молодые девушки в реалистов не влюблялись. Может быть, много лет спустя, постарев и набравшись опыта, бывшие гимназистки порой влюблялись в бывших реалистов, ставших инженерами. Но когда эти инженеры еще были реалистами, гимназистки на них не обращали никакого внимания.
В глазах гимназисток мы, реалисты, были людьми в футлярах. От нас ожидали, чтобы мы писали сочинения о разных там законах притяжения и других скучных и заумных предметах.
Но ни в коем случае не стихи.
Когда в обществе гимназисток, обуреваемый желанием произвести впечатление, я с деланной скромностью признавался, что пишу стихи, противные девчонки начинали переглядываться, перешептываться и хихикать.
Для юноши, наказанного чувством неполноценности, нет худшего наказания и более страшного мучения, чем попасть в общество гимназисток, которых вдруг охватывает непреодолимое желание поделиться друг с другом какими-то таинственными секретами. Девушки наклоняются друг к другу, что-то передают одна другой на ухо, а потом начинают прыскать со смеху. Несчастный парень стоит, как истукан, не зная, что сказать и что делать. Ему хочется провалиться сквозь землю.
Я даже стал носить с собой тетрадь со своими стихами, чтобы доказать скептически настроенным представительницам слабого пола, что я в действительности пишу стихи. Они отказывались даже взглянуть на тетрадь.
Я назвал девушек представительницами слабого пола. Это - поэтическая вольность. На самом деле они представительницы сильного пола. К слабому полу принадлежим мы.
Но среди новгородских гимназисток нашлась одна, которая не отказалась от моего общества. Мы с ней обычно встречались после занятий и шли вместе домой; она жила в двух кварталах от нашего дома. Ее звали Варенька Иванова. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я понял, что в нее влюблен.
Как-то я продекламировал Вареньке несколько своих стихов. Это были, с моей точки зрения, очень хорошие стихи: о любви и бренности всего земного.
Вареньке мои стихи не понравились.
Я до сих пор не могу понять, как это случается, что хорошенькие девушки так плохо разбираются в поэзии.