Казалось, что Патриция-Сольвейг не столько растерянна, погружена в раздумье, сколько исчерпана усталостью, душевной и физической, а ее глаза смотрели на меня как на единственный огонек во вселенском мраке, который вот-вот погаснет, и тогда воцарится кромешная тьма.
— Вот видите, что это за РАВНОДЕНСТВИЕ.
— Равноденствие невеселое. И все-таки это еще не вся история.
— Разумеется, не вся. Это лишь ее начало.
— А продолжение?
— Конец вряд ли будет счастливым.
— Вы говорите так, словно вам не очень-то и хочется хеппи-энда?
— Если б не Хорст, эта девещизация, свидетелем которой вы явились, приобрела бы еще более радикальный характер. Брат очень привязан ко мне.
— Это я уже испытал.
— После контузии Хорст поправлялся очень медленно и все время лежал на моей совести и на моих плечах, — пропустив мимо ушей мою реплику, продолжала она. — Я постоянно и почти болезненно чувствовала ответственность за него. И не только как старшая сестра. Ведь все тогда произошло по моей вине... Я не перестала о нем заботиться и после того, как вышла замуж за Виктораса и у нас родилась Модеста. Муж страстно любил нас с дочкой, просто носил на руках. И Хорста на ноги поставили мы с ним. Но Викторас так и не привык к моему стремлению к гармонии.
— А в чем оно, это стремление, проявлялось? В девещизации?
— Девещизация пришла потом. Поначалу это была война с двойной жизнью. Такой жизнью, суть которой коротко можно выразить словами: «Не смотри на то, что я делаю, а слушай то, что говорю». Викторас эту мою битву с ветряными мельницами героически терпел, однако инфаркт его забрал. Второй мой муж был поэтом и при мне спился. Не только сам, но и Хорста затянул в эту пучину.
— И в этом вы тоже обвиняете себя?
— Да, если можно винить себя в том, что он хотел создавать все заново, а я — совершенствовать созданное.
— И все то, что сейчас здесь у нас под ногами и вокруг, — тоже совершенствование? — не мог не съязвить я.
— Да, если иметь в виду личность, — ничуть не обидевшись, объяснила она, — И нет, если говорить о материи. Любая девещизация воспитывает личность, обогащает ее духовный потенциал. Увы, этого никак не скажешь о материи, которая при этом утрачивает форму и функцию.
— А как к утрате этой формы и функции относится ваш третий муж? Модестас, если не ошибаюсь.
— Кстати, только выйдя за Модестаса, я приступила к девещизации. Поначалу к этой моей процедуре он относился с подозрением, даже драматично, если не трагически. А потом завел бульдога, который, по его расчетам, должен был меня привести в чувство.
— Любопытно, каким образом?
— Привести в чувство? Очень просто — собачьей верностью, преданностью, требованием опеки и ухода, самим своим собачьим присутствием. Но этот номер не прошел — когда наступает пора девещизации, я обычно высылаю Джюгаса вместе с Модестой на прогулку, и муж к этой моей мании попритерпелся, обычно в это время он уезжает в турпоездку или длительную командировку. А я, как вы сегодня убедились, только этого и жду. Тогда я совершаю капитальную девещизацию.
— И потом... не сожалеете?
— Одну-другую вещь бывает жалко, но всех никогда.
— А как относятся к этой девещизации Модестас? Модеста?
— Как относится Модестас, я уже говорила. Добавлю только, что он по природе философ, поэтому не мелочится. Модеста, увы, привыкнуть не может. После каждой девещизации у нее жестокий приступ мигрени. Один только Хорст безоговорочно одобряет меня. Он понимает; чтобы начать новую жизнь, надо выбросить балласт прошлого.
— Духовный балласт не выбросишь, — сказал я.
— Не выбросишь, но можно его амортизировать.
— А как реагирует Джюгас?
— Становится фаталистом и искушает судьбу на самой оживленной магистрали города.
— А после такой девещизации вы и впрямь в силах начать новую жизнь?
— Почему только вы меня экзаменуете, а мне спросить не даете?
— Спрашивайте. Я в полном вашем распоряжении.
— Положим, я больная... истеричка... какая-то гипер-гипер... и по ту сторону... жизни, по ту сторону действительности, на пороге или на мосту безумия. Но ведь и весь мир сходит с ума. Разве пет? Будьте справедливы! Будьте хоть раз абсолютно искренни!
— Пожалуй. И все-таки...
— Не-ет, не поддакивайте мне, — выпучила она глаза. — Возражайте, отрицайте, говорите, делайте что хотите, только не поддакивайте мне. Хоть вы побудьте моей опорой, иллюзией или мостом к новой иллюзии.
— А толку-то? Чтоб она опять разбилась и рассеялась, как дым?
— Нет, не говорите так! Ну пускай разобьется, пускай рассеется, но разве ничего не останется?
— Да, останется. Останется горечь во рту и пустота в голове.
— Пускай. Но разве человек не может заполнить пустоту, если он страстно этого хочет? Если он бесконечно жаждет найти в жизни то, за что бы мог зацепиться?
— Подлость любит обряжаться в тело благопристойности.
— Пускай любит, пускай может, пускай нагоняет на всех страх, но это ведь не значит, что я должна капитулировать?
— Вы очень устали.
— Я все время усталая. И спросите — отчего? Все оттого, что сражаюсь с ветряными мельницами, сражаюсь с собой. Даже на этот мост я прихожу, рассорившись со своим «я», хотя меня и преследует страх высоты. Прихожу, останавливаюсь в самом центре и смотрю. Здесь центр и жизни и вселенной, и вечный шум, грохот, звон... наконец, и настоящая реальная жизнь — эти поезда, что катятся у меня под ногами. И все-таки этот шум иногда замолкает. На секунду, на две, три, но замолкает. И тогда я слышу... Слышу как... бодрствует сознание.
— Нот и хорошо, сознание — важная штука во всем этом шуме, грохоте, хаосе. Оно — целенаправленное начало, гарантия, если хотите, того, что люди, которые подняли весь этот шум, когда настанет час, смогут справиться с ним, не совершат непоправимой ошибки, не дойдут до безумия.
— Знаю, хорошо знаю. — Лихорадочно блеснули ее глаза. — Потому я туда и хожу, это меня поддерживает, придает сил. Но представьте себе, что случится, если однажды я этого не услышу?! Что тогда? Шум, хаос и ни крупицы сознания, ни огонька среди этого гремящего железа. Вот в чем суть!
— Услышит кто-нибудь другой.
— Другой?! — Она снова уселась, потянулась за бокалом, но сдержалась. — Говорите, другой?
— Это логический вывод — что не удается одному, удается другому.
— А если не удается никому?
— Тогда все придется начинать заново.
— Если некому будет начинать?
— Значит, миссия человека уже исполнена.
Долгое молчание.
— Но я еще живу, — она снова вернулась к своей навязчивой идее. — И слышу, как бодрствует сознание или совесть, и чувствую, что со своей стороны я далеко не все сделала, что должна сделать что-то более радикальное, что...
— Вам надо выбросить из головы этот мост, или...
— Или?
— Или этот мост будет... последней ступенью в стремлении к гармонии.