Старинный костел манил своими пустыми оконными проемами и настежь распахнутыми дверьми. За ним давно никто не пытался ухаживать – всем было не до того. Я зашел внутрь, пнул пивную бутылку под ногами и сквозь раскиданную тут и там рухлядь и мрачный антураж «мерзости запустения» побрел в сторону исповедальни. Мне хотелось надеяться, она еще действует.
У алтаря был более цивильный вид, видимо, рука человеческая до конца не поднималась на этот символ некогда таивший в себе особую святость для наших дедов. Электрические свечи чуть разгоняли плотный сумрак, разливающийся в прохладном и сыром воздухе. В исповедальне было не слишком уютно, но стоило мне только присесть, как сработал отлаженный механизм.
- Во имя Отца и Сына, и духа Святого! Аминь. - припомнил я нужные слова.
Окошко со стороны священника модели JFT-129 привычно распахнулась и безразличный голос робота выдал традиционное приветствие.
- Господь да будет в сердце твоём… Как давно ты последний раз исповедовался, сын мой?
Вот тут я задумался. С одной стороны я точно помнил, что знаю, как это происходит. Было ли это в детстве или во хмельном бреду, но процедура была мне знаком. Впрочем подобное знание я мог изъять и из архивных фильмов, слитых из Сети на наш большой исторический сервер до того, как Сеть было решено отключить и уничтожить всю информацию об этой технологии.
- Я не помню, святой отец. Действительно не могу вспомнить.
От робота несло подгоревшей обмоткой, залетающий в обнажившиеся проемы окон ветерок то и дело начинал играть с одной из листовок или обрывками мусора. Все это задавало нужный покаянный настрой, но не способствовало расслабленной беседе. Зря я пришел сюда, затея была идиотичной с самого начала. Надо было просто позвонить Асе.
– В чем ты хотел покаяться, сын мой? – Не отступал робот от прописанного сценария.
Интересно, если бы я ответил на первый вопрос что-нибудь совсем не в струю, он бы все равно продолжал по шагам? Но это было не столь уж и важно. Я было собрался с мыслями и попытался начать, хотя странным образом, это оказалось труднее, чем я ожидал. Ешкин кот, я вообще не с человеком ведь разговариваю.
– Я собираюсь уничтожить мир, – проще это было трудно сформулировать. – У меня есть вера, но нет уверенности, что я все делаю правильно.
Робот начал перебирать свою базу данных, вряд ли он что-то быстро найдет – слишком уж особое тут прегрешение.
– Ты собираешься совершить убийство? – Выдала железяка что-то более-менее подходящее.
– Нет, святой отец. Я не планирую ни одного намеренного убийства, но что-то нужно менять.
Двадцать лет я не вылезал из лаборатории, оборудованной в подвале отцовского дома. Вернее выбирался только чтобы сбегать на пункт раздачи недельного пайка и иногда до своих единомышленников. Это мало кого волновало, все давно замкнулись в своих скромных мирках, а после отключения Сети частенько сходили с ума от всепоглощающего одиночества. Эпидемия депрессии, которую вызвал технологический прорыв оказалась не подвластной человечеству.
– Ты же помнишь, что говорил Христос о любви к ближнему? – продолжал гнуть свою линию робот.
– В том-то и дело, отец. Людей надо встряхнуть, их существование давно уже потеряло всяческий смысл. Мы живем на минимальной границе еле терпимого ежедневного быта, не интересуемся ничем и менее всего друг другом. Нам нужен вызов, чтобы сплотиться перед его лицом и вспомнить, кто мы такие.
Реле робота, а может просто устаревающие детали невыносимо гудели. Он явно не сможет меня отговорить, обычный человек со священническим саном имел бы шанс. Но их просто не осталось, у нас для всего теперь есть роботы и вся экономика рухнула к чертовой матери. Мы верно катились в тартарары, ничего больше не развивалось, даже устаревающую технику никто не пытался ремонтировать.
– Помни, сын мой, убийство – один из семи Смертных грехов. Оставь эти греховные мысли и прочти во искупление «Аве мария»…
Договорить ему я не дал. В конце концов железяке тоже пора на покой, к его безразличному создателю. Интересно, как должен выглядеть Рай для роботов. Нам этого никогда не узнать. Я выволок беднягу из кабинки и всадил ему отвертку в центральный узел. Пытаясь проиграть что-то из своей бесполезной базы, робот-священник окончил свою жизнь у меня на руках. Я вдруг понял на кого мы так стали похожи, что подвело нас и весь наш род.
- Мой Смертный грех, мой самый смертельный из грехов – равнодушие, отец. Прочие все его дети.
Эхо моих слов отражалось в опустевшей и заброшенной церкви. С крыши на меня осыпалась штукатурка, закрывшая некогда прекрасные фрески. Посреди всей этой разрухи сидел я, обнимая на коленях, очень странную умирающую пародию на своего создателя и по щекам моим ручьем текли слезы.
