Очередной «трансмутацией» явилась огромная серия фотокартин «Грязные слова» (1977), где на место личных комплексов и грехов пришли пороки современной цивилизации как таковой.
Подсознательные стрессы вырвались наружу, в урбанистическую среду, воплощаясь в похабщине и политических лозунгах на стенах, в игрушечных фигурках стреляющих солдат, в угрюмых физиономиях городских люмпенов. Все охватывалось традиционной приметой стиля Г+Д, регулярной геометрической сеткой, в которую отдельные фотофрагменты входят как камеры в тюрьме. Контраст геометрической структуры и изобразительных мотивов, острое визуальное противоречие порядка и свободы всегда составляет главный композиционный нерв их образов.
Помнится, как на маленькую выставку Г+Д в парижской галерее Шанталь Крузель, соседствующей с трущобами, завалилась компания цветных подростков. Сильно забалдевшие то ли от спиртного, то ли от «травки», они устроили импровизированный концерт, хором распевая спиричуэлз. Персонажи «Грязных слов» словно вышли наружу из фотокартин, и я даже обратился к галерейщице с дурацким вопросом: не наняли ли этих юнцов специально, для оживления экспозиции?
Во многих произведениях Г+Д чудится какая-то марсианская отчужденность, с которой они (то и дело лично, двойным портретом, входя в кадр картины) разглядывают своих героев. Но эта отчужденность бывает сопряжена с острой наблюдательностью взгляда, стремящегося зафиксировать самые характерные, живописные приметы болезни, охватившей общество. За всем стоит тщательный отбор исходного фотоматериала, ритмическая компоновка его с обязательным учетом будущего существования в выставочных залах. Дизайн всегда по британски элегантен, даже если его символическое послание безысходно трагично.
Как в «Антихристе» (из серии «Современные страхи», 1980), где отражение церковной башни черным пятном расплывается в грязной луже. Как в «Национализме» (из той же серии), где каменный грифон, популярная декоративная деталь старого Лондона, внезапно предстает олицетворением злых разрушительных сил, таящихся под оболочкой имперской респектабельности.
В Москве нам показали не ретроспективу, а последние работы художников. Они кажутся притворно-оптимистичными, но их легче понять на фоне прежних тропинок творчества, всегда прихотливо раздваивающихся и в смысловом, и в стилистическом отношении. Раньше Г+Д либо вообще обходились без цвета, либо довольствовались одним, кроваво-красным. Теперь они увлечены ярчайшими тонами.
Возникает нечто среднее между витражом и слащавой олеографией, увеличенной до масштабов монументального панно. Все последнее десятилетие их образы строятся как традиционные картины, воскрешающие в памяти декоративные идиллии прерафаэлитов* с их обилием цветов и зеленых лужаек.
Г+Д радикально расходятся с таким мастером, как Раушенберг, для которого фото также служит одним из главных средств визуальной коммуникации со зрителем. Композиции Раушенберга всегда широко распахнуты, втягивают в себя приметы всех стран, где побывал художник.
Композиции Г+Д при всей их масштабности содержат только специфически английские реалии и к тому же пространственно замкнуты, структурно иерархичны как старинная картина. Более того, художники подчеркивают: «Картина должна смотреть на зрителя, а не зритель на картину».
* Прерафаэлиты (от лат. ргае — «перед» и Рафаэль) — английские художники и писатели позднеромантического направления, работавшие во второй половине ХIХ века. Стремились к возрождению утонченной религиозности средневекового, «дорафаэлевского» искусства, мистической созерцательности и изысканной орнаментике образов.
Их образы, расцвечиваясь китчевыми, психоделическими* красками, императивно утверждают себя даже не просто как традиционные академические полотна, но как древние сакральные монументы.
Дело не только в форсированной, намеренно сверхъестественной, словно в волшебном озарении, цветности. Дело в радикальном семантическом повороте пути.
От исповеди и диагноза Г+Д обращаются к проповеди. Прежде они любили включать себя в ячейки собственных произведений в качестве озабоченных свидетелей, теперь они возвышаются в обличье отрешенных и благостных вероучителей, на которых даже как-то странно видеть все те же одинаковые протокольные костюмы, а не архаические хитоны.
Игра в художников-сверхчеловеков, — гениев шоу-бизнеса? Но быть может, и продолжение сугубо английской мистической традиции, идущей от Уильяма Блейка. Как и Блейк с его духом Блохи или гением творчества Лосом, Г+Д предпочитают строить свою, сугубо персональную мифологию, лишь кое-где прибегая к привычным религиозным символам, да и то полностью переиначивая их на свой лад.
Поэтому интерьеры их выставок с обилием цветных панно, смахивающих на витражи, всегда напоминают не апокалиптические свалки, типичные для поп-арта, но храмы, где зрителю преподается некое всеохватное учение
* Психоделический (англ. rsychodelic от греч. psyche — « душа» и delos— «яркий, светлый»), окрашенный в яркие, ирреальные тона мистического видения. Психоделический стиль был типичен для западной молодежной контркультуры 60-х годов, например, для оформления Представлений рок-музыки, — имитирующих состояние наркотического транса.