***

Она боялась прозрений.

Они же бежали за ней, как стая бродячих псов.

От бессилия и злобы она писала стихи и запивала их мате.

Черные приталенные платья, цвета беззащитного своеволия, плотно облегали ее худое тело.

С приходом весны прозрений становилось больше. Черные платья сменялись зелеными. Цвет запутывания следов, действенный до поздней осени.

Запутывать следы было с каждым разом все труднее, и тогда она шла в город и без устали кружила по его старинным узким улочкам. А после, вернувшись в свой дом и избавившись на время от своры псов, падала на постель и забывалась мертвецким сном.

В другое время, проплутав весь день по городу и не достигнув желаемого, она отправлялась в бар, где заказывала крекеры с водкой и минеральной водой.

Проснувшись только к вечеру следующего дня, она опрокидывала в себя рюмку коньяка и съедала батон французской булки, предмет раскаяния всех красивых и неумных женщин. А на закате снова пила мате, провожая день, который не помнила. Такие дни она праздновала особо, гордясь ещё одним отыгранным сетом.

К осени круги под ее глазами становились прозрачнее, а движения тяжелее. В ее голосе появлялась хрипотца от многих выкуренных сигарет, а в глазах легкая грусть от не выкуренных.

К зиме и то и другое исчезало, зеленые платья, в которых не удавалось замести до конца ни одного следа, сменялись черными, а легкая походка приходила на смену созревшим плодам. По утрам у замерзших стекол стояли недвижные призраки бродячих псов. Она крошила им французскую булку и пересчитывала зеленые платья.

А в марте снова принималась запутывать следы.