Девяносто шестой случился интересный, страшный, радостный и разный. Хватало всего, от еще осуществляемых полетов шаттлов до чеченской войны, подкидывавшей ужасов куда больше Голливуда. Большой мир жил по собственным законам, и в нем хватало разного.
В мире царила демократия, выбирались президенты и мэры, а у нас выборы пошли на второй круг, популярность Ельцина падала стремительным домкратом, по городам и весям чесали скороморохи и бабалаешники вроде Осина с «Голосуй или проиграешь». Мелькала коробка от ксерокса, грохотал генерал Лебедь, только-только договорившийся с Масхадовым о конце первой чеченской войны, но победил, как и полагалось, Борис Николаевич.
Над страной плыла гарь террактов, вонь паленого человеческого мяса и неожиданно ставшие привычными причитания о заложниках. Год начался с Кизляра и его больницы, но мир не рухнул, и мы вроде даже привыкли. Моратория на смертную казнь еще не наблюдалось и нам хотелось расстрелов. В начале года погиб Джохар Дудаев и кто-то после этого даже пепрестал алкать крови, надеясь, что теперь все успокоится. Не вышло. Война прогрохотала еще полгода и легла поспать-отдохнуть, чтобы вернуться очень быстро и еще до конца двадцатого века.
Из Афгана смог удрать Ил-96 с экипажем и про них, спустя десять лет, снимут фильм «Кандагар». В Москве, на каком-то кладбище, прогрохотал взрыв, созданный руками воинов-интернационалистов и прямо у могилы бывшего лидера воинов-интернационалистов и убивший немало воинов-интернационалистов и их близких. Через двадцать лет Алексей Иванов напишет «Ненастье», а режиссер Урсуляк снимет сериал про афганцев и все, случившееся в их братстве.
В большом мире творилось многое, а в нашем, маленьком, из-за возраста, размеров городка и медленно доходящей цивилизации, все дробилось на чуть другие составляющие и приоритеты. В большом мире вовсю работала первая система мобильной связи, обычные пейджеры, а у нас в Отрадном не в каждом доме присутствовал городской телефон. В большом мире снимали авторское и умное кино, а нас еще перли фильмы с Ван-Дамом, там царил «Крик» Крейвена, а нам до сих пор заходил его же Фредди.
Мел Гибсон снял оскароносное «Храброе сердце», а братья Коэны «Фарго». Тарантино отжигал со своим другом Родригесом, и весь мир наблюдал за появлением прекраснейшей Сальмы Хайек, заодно получив полное подтверждение фут-фетишизма Квентина.
Невзоров снимал «Чистилище», на «Песне года» неожиданно замяукала Линда, покорившая страну своей «Вороной», «А со ю денсинг» заставлял девчонок танцевать невозможно привлекательно, а «Особенности национальной охоты» еще были новинкой.
«Металлика» сыграла «Лоад», «Сепультура» выпустили «Рутс», грандж потихоньку угасал, евродэнс сотрясал площадки, а рейвом у нас почти не пахло. В девяносто шестом кто-то восхищался «Продиджи» и «Кренберрис», а меня вовсю воткнул норвежский блэк-метал. Димана, к слову, поразил «Коллекционер оружия» «Сплина», звучавший тогда жутко интересно.
Но наш маленький мир куда меньше интересовали опыты Хэтфилда с прической, летающие шаттлы и, куда же без этого, война на Кавказе. Оно вроде бы было рядом, но казалось очень далеким. В девяносто шестом больше всего нас волновали девушки и армия.
Жак Ширак объявил об отмене воинской повинности во Франции, а Борис Николаевич, сразу после Хасавюртовских соглашений и прекрашения огня – ляпнул почти то же самое у нас, прилетев к бойцам, еще недавно оборонявшим Грозный о суровых бородатых мужчин. Не знаю, как в стране бургундского, лягушачьих лапок и поцелукв с языком, а у нас она не закончилась до сих пор.
В девяносто шестом, припоров домой глубокой ночью, слегка пьяный и довольный после упругой девичьей груди в ладони и великолепно расстегнутого лифчика, поймал последнюю мысль перед тем, как заснуть:
- До армии еще целых два года и даже больше.
Невозможно понять даже сейчас – насколько ошибался в оценке уходящего времени.
Тогда, летом девяносто шестого, девчонки, как одна, цепляли две модных вещи: кислотные футболки и футболки со странным Yes\No, на груди и спине соответственно. Ну, либо Блэк/Уайт, тут уж кому как.
То лето оказалось последним по градусам за бортом. Честно, так и было, ведь вечерами мы спокойно надевали джинсовки, олимпийки или балахоны, чтобы, натурально, не подмерзнуть. А в девяносто седьмом, вместе с летом, пришли какие-то новые модные вещи и лютая, за тридцать, жара. Шмотки, само собой, дальше менялись, а вот жара так и поселилась, иногда спокойно доходя до сорока.
Странно, но почему-то именно то самое лето стало самым запоминающимся из моих девяностых. Вместе с, вот ведь, Yes\No.
Больше про 90-ые или войну читать по ссылкам, тут и здесь