Глава восьмая. Тяжелый разговор
Часть вторая
Напряжение её стало так велико, что живо увидела воображением, но, возможно, и тем, данным ей свыше, взором, одиноко сидевшего там, на лавочке, истрёпанного жизнью, исхудавшего человека с несчастными, усталым глазами, — в морской тельняшке под обыкновенной рубашкой...
— Да как же вы смели... — голос её сорвался. — Как же вы смели, не спросив меня, столько времени препятствовать нашей встрече?! Какое вы, со всей вашей... разнообразной совестью, имели право поступать так?! И как же ваша «хвалёная» совесть не позволила моему — да! да! — моему любимому отцу ожидать здесь, в кабинете?! Но заставила ждать вашей милости, для встречи со мной, на задворках?! — Тут вдруг разволновалась совсем. На глазах выступили слёзы. Она порывисто встала с кресла: — Я... я ненавижу вас! Ненавижу с первого дня, как узнала вас! Вы... вы, со своей тренированной совестью, уже никогда не найдёте дорогу... к свету...
Выдержка изменила ей. Стремительно вышла, хлопнув дверью. Не замечая никого, пошла по коридору, к выходу.
— Иди, иди, Красильникова!.. — уже вслед крикнула Владлена. — Иди, но знай, кое на что, в таких случаях, я всё же имею право... Чтобы уберечь таких, как ты! И таких вот, как твой Россиюшкин!..
И сходу напустилась на него, раздражённая сверх меры:
— Ты, Россиюшкин, долго ещё будешь терроризировать учителей наших выходками своими?! Долго ты будешь изводить их своими крамольными речами и вопросами?! Вражьей пропаганде поддался?! Или сам непотребное додумываешь?! Откуда это у тебя?! А я знаю, откуда!.. Запрещённые западные радиостанции слушаешь!.. Так, Россиюшкин?! И не пытайся врать — вот ваш приёмник! — Она вынула его из стола и швырнула на поверхность. — Треснул ваш тайник на чердаке! Конспираторы!!.. Да ты знаешь, Россиюшкин, — вскинулась она уже в гневе, — что было бы с тобой, за твоё вольнодумство, при Сталине? Расстреляли бы к чёрту! Или... в рудниках сгноили бы!
Не меняясь ни в лице, ни в позе, со окрещёнными на груди руками, всё также подпирая ладным плечом косяк двери, глядя в её глаза открыто и дерзко, тот спросил такое, от чего и после уже, спустя срок, прийти в себя не могла:
— А почему вы не спросите меня, что было бы со Сталиным при мне?.. — И наслаждаясь картиной, как из грузной головы Владлены выкатываются глаза, окончательно добил её, неловко и тяжело рухнувшую в кресло: — И что было бы при Сталине с вами, узнай служба Берии, что вы, Владлена Марковна, после смерти «вождя народов», станете менять его портрет на стене на другого — на бездарного и лысого Хрущёва, который вашего Сталина даже из мавзолея выгребет,— что было бы с вами?.. И что было бы с вами при Хрущёве, узнай его служба, что вы станете менять его портрет на этот — Брежнева, — показал глазами на стену, — который в заговоре предаст Хрущёва и выпрет из Кремля, что было бы с вами?.. Не знаете, Владлена Марковна? А я знаю...
— Во-о-н!!!— завопила она, задохнувшись в приступе негодования И мелко перекрестилась, когда тот, со словами «я пойду, но... не вон...» спокойно вышел. И опять закрестилась мелко, покосившись на портрет Брежнева и шёпотом заговаривая: — Господи, да уж скорее бы экзамены выпускные!.. Избави меня, Господи, от этих двух мятежников! Да не пошли, Господи, новых!
... Да, это был он, которого увидела она в воображении, — тот самый, истрёпанный жизнью, исхудавший, с несчастными, усталыми глазами человек. Серый, полинявший от стирки, вроде как с чужого плеча пиджак, мешковато сидел на его широких, крепкой кости, плечах. Клетчатая, неопределённой окраски рубашка, давно уже не новая, но выстиранная и наспех отглаженная, с загнутыми кончиками воротника, как-то уж совсем нелепо и неуклюже была приукрашена чёрным, рассчитанным на ответственность встречи, галстуком. Галстук был слегка отпущен, верхняя пуговичка рубашки расстёгнута, и в расстёгнутый ворот выглядывал, угаданный ею, косячок тельняшки...
В общем, несмотря на поношенность одежд, выглядел он опрятно. Хозяйственная сеточка — «авоська», туго набитая свёртками, и какая-то, невообразимого назначения, распухшая, дерматиновая сумка покоились на скамейке рядом с ним. Смуглый, с обветренным лицом, седеющий, опрятно причёсанный, он беспокойно курил, согнувшись, уперев локти в колени. Сидел к ней боком, и ничего не мешало ей рассматривать его резкий, грубоватый профиль. Невольно выискивая сходство с собой, вздохнула. Сходства не было. Но это никак не отразилось в душе её, ибо она, душа, переполненная смутой чувств, уже тянулась к нему — к какому ни есть — к родному-родному отцу... Обнаружив вдруг запылённость штанины, он поспешно поухаживал за ней, несколько раз шлёпнув большой, сильной, похоже, рукой. И тут она вышла к нему, оказавшись сразу близко.
От неожиданности он взглянул на неё, показалось, испуганно, часто заморгал и стал медленно приподниматься. Мгновение застыло, замерло, готовое влиться в вечность, — они молча глядели друг на друга. Глубокие бороздки морщин подрагивали на его лбу и у глаз, коротенький окурок дешёвой сигареты, забытый в губах, смолил уже сивый ус. Запахло палёным волосом. Почуяв это в последней затяжке взволнованности и тут же обжёгши губу, он смешно, будто тушил огонь, суматошно стал бить ладонью по усам, с присвистом дуть в них, где запутались неудачно сплюнутый окурок и раскалённый, обсыпавшийся табак.
━━━━━━━━━━━━━━ ⊙ ━━━━━━━━━━━━━━