Реально устал от классики советского кино. Чересчур.
Берегись автомобиля, Кавказская пленница, Осенний марафон, Обыкновенное чудо. Захаров, Рязанов, Гайдай, Данелия.
Экран погас, но свет включили. Короче, занавес - больше совочком не черпается. И меньше тоже - пустая порода.
Там манифестирован адепт матери Кибелы, соответствующий требованиям готовой, обустроенной женщиной среды, но ни разу не герой-мужчина.
Женя Лукашин, к примеру. Волею случая он попадает туда, где встречает себя в женском платье по имени Надя. И если Нарцисс, узнав себя в отражении, от жажды умирает над ручьем, то Женя-Надя спинами завязываются в пару фотонов-близнецов. Мифология им не указ, ибо онтология другая - женский логос. И если б не песни, иллюстрирующие наличие у героев классической души, настоящих страданий и чувств - грош цена всей добромедии. Останется только смех над пьяными посиделками. Любовь-дуэт.
Или Марафон. Опять помощник. Плюшевый, неагрессивный недоросль. Мамочкам такие нравятся, ибо детское лезет из всех щелей. Отличник по английскому. Есть кем хвастаться, кем обзаботиться, над кем шефствовать-строить-напрягать. Само собой, из любви. Но не только. Еще по выгоде - куда без. Их любовь - владение, а владение - выгода. Материальная, профессиональная, эмоциональная. Нет владения - страдание.
В чуде два мужика - волшебник и медведь. Ненастоящие, сказочные, ибо настоящих нет по определению - женщинам еще предстоит их вылепить. И принц после поцелуя не превращается обратно в медведя благодаря волшебству любви, которое оказывается сильнее волшебства простого. Любовь побеждает смерть, и это посильнее Фауста. Такое дамско-визуальное, горьковское представление о любви-пафосе.
Потом, в Мюнхаузене оно получит надлежащее завершение. И попытка подтвердить вертикальность, читай, возрожденческий тип личности, барона лестницей с неба, обернется красиво-романтическим символом, ибо воспримется как способность к небесному подвигу во имя любви. Остальные, лишь шалости в преддверии настоящей причины - встречи с той единственной. Милое, прекрасное мальчишество.
Не подумайте чего, замечательный кинематограф - двадцать первый век отдыхает. Все в цвет - сценарии, режиссеры, актеры, художники, композиторы. Почти настоящее, почти вечное, почти правда - до сих пор цитатами сыплем. Или советская эстрада - Ротару, Пугачева, Петросян. Ретрансляторы.
Разумеется, благоглупая болтовня продолжится. Будут дальше кудахтать, охать, находить новые грани. Сопоставлять, сравнивать, восхвалять. Приводить смишные, милые, утиные истории из актерско-режиссерской жизни щепки (или щуки), лазить за кулисы мхата, таганки или современника, хвастаться знакомством с никитой и клясться в любви культурно продвинутой грузии с неизменно человеческим лицом.
Но уже без меня, ибо нет героя. Только опавший листок с некогда сияющей поверхности Климта.
Советский человек так или иначе наследовал русскому. Хотя отличий воз и маленькая тележка. Религиозность, к примеру. Или грамотность, образованность, сословность. Но возникла ли советская душа, как отдельная, отличная от русской - вопрос.
Скорее, произошло некоторое отрицательное дополнение - изменились роль и место нигилистического состояния. Из дискриминируемого стало дискриминирующим.
И катехизис подоспел - золотой теленок плюс двенадцать апостульев. К слову сказать, написанных мастерски и по-маргаритски.
Возникла новая, но не онтология, а психология. Хомо советикус - прогрессивно хороший. Потом коммунизм, как общественный строй-формация, приказал, а нигилизм, как его духовное наследие, остался - теперь уже чистый, беспримесный. Наконец, на сцену вылез постсоветский человек - целиком заточенный под выгоду обрубок. Хомо уникалис - придаток смартфона, дитя Кибелы.
Однако под спудом наслоений, стереотипов, привычек, унаследованных от ушедших эпох, теплится что-то живое, непогасшее, нестравленное, нерастворенное - маленькая русская свечечка в скромной баньке на бабулином садовом участке. Ведь современность лишь миг. На самом деле всякий раз говорит вечность, только понимаем, видим конечным, а порой, чужим, умом здесь и сейчас - в органично-ограниченном ненастоящем.