Быть бы Лельке художницей. Да не вышло
Жизнь началась сурово: мать погибла, когда Лельке только что стукнуло десять
Тетка, на которой «висели» еще своих трое, поспешила Лельку сбыть в ПТУ с общежитием. Оказалось оно строительным. Малярничать ей подходило. Грязно-серое делать белым, зеленым, красным… Художница в Лельке этому радовалась.
А когда девчонки что-то рисовали на веках, Лелька отмахивалась: «Мне не идет». Тихо, спокойно жили на Лелькином лице глаза, похожие на сонные пролески.
Такой и увидел ее Федор - тоненькую, бледную, незаметную, неигривую
Но свою. Был он в той поре, когда ищут в женщинах простую и понятную надежность. Минуло Федору тридцать. Был он, как и Лелька, с отрочества сиротой, только она по своей тропке шла покорно прямо, а он крутил, дурил, бесшабашно пробовал силу. Беспризорничал.
После армии работал в рыночном аттракционе мотогонщиком, пока не свалился однажды с отвесной стены. Сломал ногу. Тогда, в больнице, и завертелось у него с Тамарой - красивой медицинской сестричкой. Потерял себя Федор. Перешел к ней жить, да и стал приживальщиком. На работу она его не пустила: «Нечего задарма надрываться». Устроила в группу плотников-шабашников. Руки у Федора золотые. То из одной деревни, то из другой привозил он ей в этих руках пачки колхозных денег.
Как-то приехал с коровника раньше, чем обещал, и застал Тамару с другим
Ушел без объяснений, без дележа. Уехал в другой город, и все.
Что-то с ним после этого случилось. Не злостью, не обидой обернулось Тамарино предательство - желанием совсем иной, неведомой ему, надежной и прочной жизни. Удаль, риск - все это не заполняло его волнением, как бывало.
Приснилось ему это, что ли? Или в кино высмотрел? Обеденный стол со скатертью. Жена разливает суп половником, рядом три темных, ершистых головки - и все мальчишки. Один, самый маленький, болтает ногами и время от времени касается его под столом тупым ботиночком…
В общежитии жить Федор больше не захотел. Надоел мужской неуют. Снимал комнату у старушки, денег хватало - чего жаться? Украшал временную свою обитель, как собственную. К этой комнате - нарядно-пустоватой и чистой - Лелька удивительно подходила. Все другие мешали бы, что-то нарушали в ней своей громкостью и яркостью, а Лелька - нет.
…Они работали в одном заводском цехе, но Федор долго не замечал ее, хотя работы у него было не так уж много
А вот малярам доставалось: масляной краской покрывали они огромные стенные прогоны. Другие малярили спокойно, а Лелька время от времени начинала бунтовать. Подзывала мастера:
- Какой же это зеленый? Это грязный!
- Тебе-то что? Денег не начислят, что ли? Да и кто на стены - то эти смотреть будет?
A Лелька свое:
- Ну, а как людям здесь целый день…
Она ходила к инженеру в управление, где-то нашла и привела контролера, который признал: краска не гостовая, проще говоря - брак. Но не заводиться же с лакокрасочной фабрикой. Да и работа почти сделана.
Как-то Лелька притащила в цех сетку с железными банками
Открыла одну, по рейке тоненько-тоненько провела на верхней границе серо-зеленого алую полосочку.
И сразу Федору вспомнилось что-то давнее, волнующее.
То ли закат такой на сумеречном болоте видел он с одного из своих скитальческих поездов. Продрог он тогда на подножке, и ветер его исхлестал, наколотил тело и лицо, но было это тело молодым и жадным до движения. Несло Федора тогда прямо в алое низкое солнце… Или совсем другое. Детство. Украинская белая мазанка. Пыльная (вершина лета) трава, и среди нее мальвы. Мать уже больная, слабая - копается на грядке, а он задумался, засмотревшись на алый цветок…
Мастер разозлился:
- Не надейся, краску твою не оплачу и нарядов лишних не закрою.
Лелька сказала:
- Не обеднею. Я могла, скажем, пропить эту пятерку, как некоторые? Либо потерять?
В тот день Федор и рассмотрел впервые Лельку. Подошел бойко:
- Как бы в кино нам вместе пойти, а?
Лелька не удивилась. Сказала в ответ неожиданное:
- Устаю я к вечеру. Разве в какое-нибудь воскресенье…
Как хотел Федор обвести судьбу!
Как хотел обойтись без волнений, перескочить сразу все мучительные неясности, недомолвки, ожидания - словом, все то, что принято называть любовью. Ему тоже хотелось любви, но совсем иной, спокойной, нетяжкой, надежной.
Вот подойти и сразу сказать: будь мне женою. Но ему уже казалось, что Лелька откажет, не пойдет. Даже в кино… Словом, он сам не заметил, как вовлек себя в те самые волнения, которых боялся и не хотел.
Он думал о Лельке много и неотвязно, а подойти не решался, чувствуя какую-то незнакомую прежде слабость, неуверенность. А Лелька ждала его и тоже думала о нем, но задавать смешливые. заманивающие вопросы не умела. И лишь краснела, видя его издали, и, чтобы не встретится обходила стороной.