Сура мелела. Песчаные косы тянулись в мелкой воде от берега до берега. Уровень воды падал, и все выше вырастали береговые кручи. Местами река сделалась очень узкой, на выходе из каждого яра - перекат.
Вода разлилась широко, течет быстро, но мелко. Напротив Сурского реку безбоязненно переезжают на телегах. Вода уходила, обнажая не только берега, но и коряги.
Целые деревья, которые десятилетиями, а то и веками были скрыты на дне, теперь торчат из воды по всему руслу черные, древние, страшные.
С Катковым задумали мы проехать вверх от Сурского, хотя бы до Коржевки или Новосурскa. Но пробились только до Кадышева. Десятки раз приходилось глушить мотор, соскакивать в воду и перетаскивать лодку через очередную мель.
Глубоких мест почти не осталось, винт то и дело задевал дно. От Сурского до Алатыря, вниз по реке, фарватер обозначен бакенами, водомерными знаками и вешками. Но он так узок и так извилист, что можно устраивать соревнования по водному слалому.
Бакенщики не успевают переставлять вешки: вода меняет фарватер ежедневно. Там, где сегодня двухметровая глубина, через неделю, глядишь, уже коса. И рябит над ней тонкий слой водички даже в тихую погоду. Многие яры - Черный, Ситниково, Ветлянку, к примеру, уже и ярами назвать нельзя. Их заметало песком.
Светлая, чистая сурская вода стала грязной. Речь идет не столько о промышленных отходах, сколько о тех частицах ила и песка, которые несет с собой течение.
И где оно их отложит, где они осядут, образовав новую мель, никому не ведомо. Все лето тарахтят на Суре небольшие земснаряды. Речники зовут их неуклюжим, но верным словом «деньгососы».
Дорогая у них работа, а проку от нее мало. Через неделю-другую промытый земенарядом проран Сура заносит песком. Рубят речники по берегам талы.
Вяжут из них в воде плетни, чтобы направить струю по фарватеру, заставить воду пробить себе дорогу поглубже. Но и сами они, эти люди в фуражках с крабами, понимают никчемность такого занятия.
В Суре мало воды, Сура высыхает - вот главное, что их волнует и тревожит. А плетни это так, скорее от безделья. Ведь всякое судоходство по реке, по крайней мере в пределах Сурского района, в меженную воду практически прекращается.
После ледохода идут по Суре баржи, везут зерно и горючее, уголь и соль, лес и удобрения. Ходят и пассажирские «омики». Но полая вода скатывается сейчас быстро. Вместе с ней уходят в низовья и баржи.
Дольше всех (до середины июня) ходит от Сурска до Алатыря в этом году пассажирский катерок на воздушной подушке. Но и воздушная подушка не спасла его от мелей и коряг.
Мало воды в Суре. Да и откуда ей быть, если притоки совсем пересыхают. В ручьи превратились левые притоки Штырма, Чеберчника, Промза, Сарка. Все меньше и меньше несет в Суру воды Барыш. Все меньше и меньше в Суре остается рыбы.
Знаменитой стерляди не осталось. Рыбу губят промышленные отходы, время от времени спускаемые в реку предприятиями Пензы, и все то же безводье. Песок заносит последние зимовальные родниковые ямы.
Андрея Ивановича Матерова знают по всей средней Суре. А он Суру знает, знает так же хорошо, как отполированную веслом широкую свою ладонь.
Дом его стоит на самом берегу реки на окраине Сурского. Рыбачил дед его, рыбачил отец, и он с малых лет на реке. В двадцать восьмом году в вешнюю воду отцелял закоряжившую приволоку; несколько раз нырял, простудился и с той поры оглох.
Но когда речь заходит о Суре, он словно бы вновь обретает слух.
- Раньше воды было - полно… быстро поднимает руки над головой, шевелит пальцами, - с ручками. А сейчас срам один. —Андрей Иванович стукает ребром ладони по коленям. - Вот по кех. Перейдешь - и штаны сымать не надо. А какая речка была! В Липовом глыбина —трое вожжей связывали, и дна нет. Сомов ловили — во, в лодку не лезет. По двенадцать пудов. Стер-лядку и не больно-то уважали. Белорыбица была - царица… Эх и винца попили… - И он смеется. А нынче… - он безнадежно машет рукой. - Ухи хочу. А где ее взять? - Глаза его, только сейчас по-молодому блестевшие, тускнеют, спина горбится, и он опять ничего не слышит.
Даже двадцать лет тому назад Сура была другой. Все лето вверх и вниз сновали по реке катерки с баржами и плотами на длинном тросе. Не каждый мальчишка рисковал вплавь добраться до противоположного берега. Да пацаны и не стремились на Суру. Им Промзы хватало. И течение потише, и с высокого моста можно солдатиком в воду сигануть.
С самодельной поплавушкой, крючок которой получен на сусличьи шкурки, за утро можно было надергать десятка два подустов, красноглазок, язишек.
В июле с нитяными закиднушками шли ловить стерлядку. И ловили!
А если клева не было, то ждали на пристани рыбаков. Тогда в Сурском был еще рыбколхоз.
Рыбаки уплывали вечером, утром возвращались домой. Тут и ждали их мальчишки. За то что поможешь донести до погреба короб с рыбой, Андрей Иванович всегда давал на уху.
И наказывал: "Скажи матери, что сам поймал!".
И без этого наказа рыбачки цепляли рыбу на кукан и шли длиннющей улицей гордые. А на куканах поблескивали чешуей снулые уже лещи, судачки, густерки. Все мы думали в те годы, что Сура будет такой всегда. Полноводной и рыбной, чистой и прекрасной.
Продолжение следует...
Спасибо за внимание к моим статьям!