- И вот идут танки – мощные боевые орудия! А за ними пехота, то есть вы, молодые защитники Родины! – военрук воодушевился, глаза его блестят. – У нас великая армия, и это в конечном счёте решит исход войны! Так что, если начнётся война…
- Если начнётся война, я выброшусь с 13-го этажа, - шепчет Ленка и рисует на парте пузатенькую фиолетовую бомбочку.
- Добежать не успеешь. Это ведь несколько секунд всего – и взрыв.
За первой бомбочкой следует вторая. Эта потолще.
- А я тренироваться буду, с завтрашнего дня начну.
Представляю: толстая Ленка каждый день шурует между первым и тринадцатым этажами. Бедные жильцы!
Другая Ленка, Стахова, говорит:
- А мне и тренироваться не надо. Я на 9-м живу; раз в окошко – и привет!
Мне, по сравнению с ними, не повезло: я живу в пятиэтажке, а вокруг нашего дома одни только деревяшки стоят. Но, в общем, если постараться, то и с пятого можно... Один сумасшедший из второго подъезда сиганул с балкона – это в позапрошлое воскресенье было. Лежал весь целый, а всё равно неживой…
Ленка старательно плюёт через левое плечо: ей, похоже, не хочется тратить утренние часы сна на утомительные тренировки с лестницами. А Стахова, Стахова! Вперилась в военрука туманным взором – и внушает… Дура, он же старикан, он не поймёт.
Нет, понял. Ну всё, Стах, противогаз тебе обеспечен вне очереди.
В наказание за сегодняшнее веселье мне снился неприятный сон – третья мировая.
Стоим с мамой на кухне, режем морковь, из крана, разбиваясь о груду тарелок, бежит вода. Я ближе к раковине, потому у меня на руках брызги.
А потом мы уже в убежище. Это большое стеклянное здание – здесь весь город. Мы идём обедать в столовую на втором этаже, потом бродим, встречаем знакомых… Дают команду накрыться кислородными подушками, и люди, разложенные аккуратными рядами, засыпают.
- Слышала? – Ленка хмурится и упорно заполняет голубую поверхность парты чернильными звёздочками.
- Про Чернобыль? Слышала. Вчера ещё.
- Да нет, ты слышала, что Светлана сказала? Сегодня наша очередь мыть пол. Она, видите ли, не могла об этом раньше сказать!
- Поменяемся с кем-нибудь?
- Я спрашивала Реутову с Килькой. Реутова не хочет. Давай так: ты сегодня с Килькой, я завтра с Реутовой?
Мы с Килькой уныло водим по полу холодными тряпками и с грохотом переставляем ведро. В воде плавают щепки, обёртки от карамели, обрывки тетрадных листов, войлок какой-то… Мы разгоняем их, когда надо ополоснуть тряпку. А гвозди, сломанные ручки и карандаши бросаем на дно.
Светлана сидит за своим столом и, пошмыгивая, утирая слёзы, черкает красными чернилами в тетрадках. Вдруг, к нашему несчастью, её прорвало:
- Какой ужас, девочки! Это же сколько людей осталось без крова. Я сегодня всё утро плакала. Одеваю дочку в садик, а сама представляю, как они там... Ведь не дай бог, я бы на месте этих несчастных матерей оказалась!
Она сморкается, перекладывает тетрадку в стопку проверенных и берёт следующую.
- Ужас, – это Килька под партой кряхтит. – Я так испугалась, что даже не поверила сначала. Только когда уже наши сообщили про аварию, поверила. (Потому что в «Голосе» всегда преувеличивают).
Помолчав минутку для приличия она так робко-робко спрашивает:
- Светлана Михална, можно швабру взять?
- Нет, девочки, руками мойте. А то после швабры грязные полосы остаются. Дома-то вы руками моете?
- Но не такими тряпками и не такой пол, – возражает Килька.
Причины её бесстрашия необъяснимы. Наверное, просто припадок (смелости). Это бывает. Но я-то, я-то, что со мной случилось? Страшно откровенна вдруг иногда становлюсь.
- Знаете, Светлана Михайловна, – доверительно начинаю, – а я дома пол вообще не мою.
Килька так и стукнулась макушкой об парту.
- Очень плохо! – взвизгивает Светлана.
Килька от испуга набивает вторую шишку.
- Очень плохо, что ты растёшь такой… такой тунеядкой! А что касается тряпок, - вспоминает вдруг Светлана, – приносите свои, чистые! Как ругать – все могут, а как до дела!.. И побыстрее мойте, девочки, вы уже полчаса возюкаетесь!
- Мы не девочки, – гордо произносит Килька. Она даже придушила от волнения конец фразы, но у Светланы чуткий слух на подобные вещи. Она громыхнула стулом и поднялась над столом. Лицо у неё пошло пятнами, грудь вздымалась.
Дальше… Дальше я, к сожалению, не помню. Наверное, от сложных переживаний – из-за того, что на моих глазах происходит историческое событие, – я забыла об осторожности и поскользнулась на мокром пятне. На пути моей падающей головы оказался то ли угол парты, то ли стул… Очнулась я в окружении озабоченных лиц Светланы, врачихи, директора, Кильки и кучи пятиклашек, которые пришли на вторую смену.
…Кстати, Килька – самая настоящая девочка, и знает об этом чуть ли не вся школа. Кто ж на такую пипетку польстится?
*
Эту повесть я начала писать вскоре после окончания школы, по горячим следам. Ещё существовал советский строй, не распался комсомол, не запретили компартию. И даже школьная форма тогда ещё оставалась прежней: коричневое форменное платье для девочек, с белым фартуком для праздников и чёрным для будней, синий костюмчик для мальчиков.
Прошло совсем немного времени, и повесть стала неактуальной. Советское вызывало изжогу. Казалось, что интерес к нему вернётся очень не скоро… через столетия. И почему-то была уверенность, что симпатичным «всё советское» не покажется никогда. Ведь люди наконец-то поняли, какой ужасной была социалистическая действительность, теперь-то все поняли, не только диссиденты!
Однако уже в середине девяностых возникла мода на СССР, и эта волна нарастала, а потом вместе с материальной модой вернулась и риторика советских времён. Соотечественники затосковали по утраченному идеалу. Причём те, кто советского не застал, кто родился позже распада, тоже тоскуют.
Помню, как читала этот текст, начало повести, знакомым десятиклассникам, выпускавшимся из школы на три года позже меня. Они хохотали чуть не над каждой строчкой и радовались узнаванию.
Сейчас, перечитывая, я живо вспоминаю ту реальность, слегка изменённую вымыслом. Ощущаю холод мокрой тряпки, которой приходилось мыть пол во время дежурств и генеральных уборок, вонь этого склизкого серо-коричневого куска ткани неизвестного состава и происхождения, прикосновение щепок и бумажек, попавших в воду, лязганье жестяного ведра.
Вижу Полкана – так мы звали нашего военрука, немолодого человека в чине подполковника. Его слова, приведённые в начале повести, отпечатались в моей памяти: он часто повторял их на уроке НВП («НВП» расшифровывается как начальная военная подготовка).
Самым высоким зданием в нашем городе была в то время тринадцатиэтажка, вот почему упоминается 13-й этаж: мы думали, что, шагнув с такой высоты, можно гарантированно избежать атомного ужаса. Мы боялись третьей мировой, нас постоянно ею стращали, проводили учения по ГРОБ, показывали фильмы, в которых разрастался страшный гриб...
Чернобыльскую катастрофу называли поначалу аварией. Первыми о ней сообщили «голоса»: западные радиостанции, которые можно было поймать на радиоприёмнике, если повезёт, если их не заглушат, не забьют шумами. Многие слушали, но почти никто не признавался в этом публично, за пределами узкого проверенного круга.
В образе Светланы я соединила трёх учительниц своей школы. Но мои слушатели-десятиклассники, учившиеся в другой школе, узнали в Светлане своих учителей.
В образах одноклассниц и главной героини, от чьего лица ведётся повествование, я перемешала черты реальных девушек. Но до сих пор помню, кто чей прототип. «Ленка» стала врачом, если вам интересно. Есть момент, где она плюёт через плечо. Да, мы были суеверны, хотя на словах презирали суеверие: комсомолки не имели права следовать привычкам отсталых дремучих людей. Позже почти все комсомолки крестились, и Ленка в том числе.
Сон, который я описала, в самом деле приснился мне в те чернобыльские дни. Не знаю, почему люди накрывались подушками. Ощущение тихого ужаса помню. Ощущение невозвратности. Когда ты ещё жив, но уже всё.