Когда в соседней двери неожиданно появилась эта красивая девушка в полосатой блузке, я вспомнил, что не кто другой, а именно Джюгас испытывал судьбу на оживленной, полной опасностей и случайностей улице. И сказал:
— Если не ошибаюсь, это ваш пес сидел посреди улицы, наплевав на всякую осторожность и мещанский покой.
— Да, он склонен к фатализму, — согласилась девушка. — Если бы я не заметила его, не знаю, сидел ли бы он здесь теперь.
— У него иногда отказывают центры равновесия, — сказала Сольвейг-Патриция. — И тогда он выкидывает какую-нибудь неприятную шутку, играет на нервах.
— Надеюсь, это не часто?
— Счастье, что только раз-другой в год.
Из ее дома я вышел в состоянии какой-то болезненной приподнятости и шествовал по самой прямой дороге, тихо повторяя про себя:
— Жизнь — это жизнь, любовь — это любовь, фатализм — это фатализм... Сольвейг — это Сольвейг...
Я шел и все повторял эти громкие слова, пока не почувствовал, что несу на голове нечто скользкое, влажное. Провел рукой по волосам, и к ногам упала целая копна снега. Я стряхнул снег с волос, вспомнив, что все-таки люблю порядок, тепло, чистоту, удобства, и тогда заметил, что на улице метель — настырная, завывающая, морозящая, жестокая. И тогда я сказал громко, на весь город и прямо в пасть метели:
— Жизнь — это торжественное шествие глупцов, чередование глупых занятий, столкновение глупых судеб.
И снова шел, пока за спиной не раздалось рычание. Этот чертов Джюгас гонится за мной, прежде всего подумал я, но у меня не было желания занимать удобную для обороны позицию: «Раз уж ты фаталист, то почему и я не могу им быть?» И топал себе дальше. Вдруг что-то упруго и больно врезало мне по поджилкам. Я обернулся: рядом стоял красный мотоцикл, передним колесом застряв в белом сугробе.
— А, это ты, Эдис, — сказал я, решив, что это — мой старший сын Эдуардас, который часто позволяет себе опекать отца. Как-то он со своей техникой настиг меня даже в ресторане «Старина», точнее говоря, в его вестибюле, где я тихо и мирно беседовал с зеркалом. Суть в том, что, поспорив с зеркалом, я всегда оставляю в нем часть себя, своей мягкотелости, и мне становится легче жить, хоть я знаю, что в зеркале моя физиономия сияет как догорающая свеча. А может, от этого сияния мне и становится легче? Как знать! Ведь даже Сизифу иногда надоедает катить камень в гору, особенно когда он вспоминает, что и гневные боги не вечны.
— Никакой я тебе не Эдис!
Обернувшись, я увидел незнакомого гражданина в белом шлеме, с красным шарфом и синим носом и сказал:
— Увы, я вас не знаю и еще не знаю, хочу ли знать.
— А я тебя знаю как облупленного. Откуда тащишься?
— Выключи эту свою тарахтелку, и поговорим как джентльмены.
К моему удивлению, он послушно погасил мотор, и сразу стало как-то подозрительно тихо, только у запорошенного снегом памятника свистел и завывал ветер. И еще я увидел, что этот гражданин — далеко не первой молодости.
— У Патриции был?
— Пусть у Патриции. Ну и что?
— А то, что мне не нравится, когда туда захаживают всякие подозрительные личности.
— И мне много что не нравится, но терплю, стиснув зубы, и даже изредка говорю: «Жить можно, хоть кругом и полно сволочей».
— А что тебе конкретно не нравится?
— Да хоть и ваша бессмысленная злоба и агрессивность.
— Бессмысленная или осмысленная — не тебе решать. Лучше сгинь с горизонта и не суй носа туда, где ты не нужен. Сперва давай выспись!
И все оборвалось. Очухался я в сугробе, глядя на голую луну, которая все натягивала на себя сырые платки, а они все сползали с ее холодных и скользких плеч.
С грехом пополам встал и проникновенно сказал себе:
— Ну их всех этих Сольвейг и равноденствия! Жили-доживали без них, будем и дальше жить.
Увы, мне не удалось жить без них. Три дня спустя Патриция-Сольвейг снова позвонила мне и сказала:
— Хотелось бы увидеть ваше фатальное лицо.
— Что ж — раз уж вам хочется, могу показать. Только не возлагайте слишком больших надежд на это лицо.
И долго не медля, пошел.
Меня снова впустила та же красивая девушка, оглядела с головы до ног и сказала:
— Мама у себя.
Я хотел было сделать ей очередной комплимент — о красиво выцветших джинсах или модной блузке, — но ее уже скрыла дверь, за которой беззлобно визжали и разорялись какие-то голоса.
Патриция, в японском кимоно, раскладывала морские раковины, любовалась ими и смаковала кофе. На мое приветствие она ответила лишь кивком и тут же стала рассказывать о флоре и фауне тропиков, словно перед ней была аудитория студентов-биологов, а мое появление — всего лишь небольшое квипрокво. Особенно ласково распространялась она о черной мурене, обладающей длинным и острым ядовитым зубом, которым она защищается от врагов, охраняя свою жизнь, морские сокровища — раковины — и покой своей семьи. Я слушал одним ухом, а другим старался уловить, нет ли у меня чего-нибудь подозрительного за спиной. Нет, ничего. И осторожно огляделся, надеясь встретить глаза, полные собачьего превосходства. Нет, не встретил и вздохнул с облегчением.
— Ну как тогда? — наконец прервала она свою длинную лекцию о муренах и удостоила меня вниманием. — Такая была метель! С ног не свалила?
Поняв, что она имеет в виду, я скромно признался:
— Свалила.
— На самом деле? — удивилась она. — Ветер?
— Нет, какой-то пожилой мотоциклист.
— Мотоциклист? — она загадочно усмехнулась. — Неужели? Ну и как там было?
— Он меня догнал, остановил, заговорил, спросил, как живу, откуда иду, усомнился в том, что я имею право у вас бывать, и проворно послал в нокдаун.
— Надеюсь, обошлось без травм?
— Слишком не могу жаловаться, — выспался, не замерз, и вот опять у вас.
— Вот и хорошо, — закончила она довольно весело, — Кофе, чай или... спелеологию?
Она поставила передо мной медную позолоченную чашку, изрезанную арабской вязью, и уселась рядом.
Когда мы вытянули по чашке — я металлическую, а она стеклянный наперсточек, — Сольвейг-Патриция заложила ногу за ногу и полы ее японского кимоно соскользнули, однако она не пожелала заметить свою наготу, поэтому мои глаза снова невольно стали искать более сильных впечатлений. Увы, бульдог куда-то исчез.
— Где Джюгас?
— Отпустила в гости. А вы знаете, почему я вообще его держу?
— Не имею понятия. Неужели тоже из желания наказать себя?
— Не угадали.
— Тогда из страха перед одиночеством?
— У меня же муж, дочка... эволюция... раковины... бездна верных вещей...
— Или из желания иметь перед глазами символ преданности и самопожертвования?
— Нет, куда проще, — лукаво подмигнула она. — Из желания иметь рядом с собой обузданную силу.
— Так вы меня тоже для этого?..
— Вы не сила.
— А что?
— Разум.
— Но ведь разум…
— Пока не попадает в руки шарлатанов.
— А я?.. Попался?