Во мгле зимнего рассвета непрерывной песней лился высокий голос Затейки. Азартный гон шел по тальнику, сплошь одетому инеем, и приближался к фермам.
Оставив нетронутым приготовленный хозяйкой завтрак, я схватил двустволку, патронташ, надел лыжи и побежал на гон, крикнув Сергевне:
- Скоро вернусь.
Не успел я подставиться к гону, как издали увидел рыжую красавицу. Она вырвалась из зарослей в поле близ самого моста и пошла в направлении лесной гряды, что в семи километрах от фермы.
Лисица, а за ней Затейка тотчас скрылись за бугром, и гон ушел со слуха. Не бросать же гончую! Злой и на пришлую лисицу, и на Сергевну, что рано выпустила собаку, я отправился по следу.
Только у самого леса встретились мы с возвращавшейся Затейкой. Глаза, уши и шея собаки были в песке - лисица понорилась. В этой гряде небольших колков, пересеченных холмами и лощинами, зайцев было много, и я остался на охоту там.
Было солнечно, морозно, безветренно. Деревья, кустарник, бурьян все было в толстущем инее. В самом лесу дальше пятсеми метров ничего не видно. Каждая задетая веточка осыпает целым ворохом легких снежинок.
В такой иней заяц не выходит из чащи, «двоя и троя» там по своим же следам, затрудняя гон. Затаясь на заячьей тропе по самому дну лесистой лощины, я прислушиваюсь к отдаленному гону.
А вокруг настоящая сказка!
В таинственном полусвете солнечные лучи нигде не достигают снежного ковра: они как бы растворяются в белых ветвях, делая их то голубоватыми, то зеленоватыми, то розовыми.
Страстный, с «привизгом» голос Затейки взрывается совсем близко, и я знаю - русак катит ко мне тропой. До последнего скрываемый инеем на подлеске русак появляется почти рядом, он не видит меня и падает, сраженный дробью.
Обошли мы с Затейкой в тот погожий декабьский денек немало. Побывали мы и в «Холымином» и в «Калинном» лесу, что раскинулся своими лощинами и перемычками по широкой падине, затем прошли «Червяковку» и оказались в "Красном Холме".
Часа два водила за собой собаку бывалая лисица. Никак не потрафлю на лаз.
Но вот, идя гонным следом, натыкаюсь на лисью нору, близ которой уже два раза пробежала ее хозяйка на всякий случай. Где-то далеко слышен гон, но я замираю именно здесь, выбрав удобную позицию.
Выдержка моя вскоре вознаграждается. Крупный лисовин, бежавший к норе, падает метрах в двадцати, затем пытается бежать, волоча зад, но, смятый приспевшей Затейкой, замирает под ее мертвой хваткой в горло.
Вторую гонную лисицу взять не удалось: она увела собаку далеко в поле и не вернулась к лесу.
Наконец подошла Затейка, явно стомившаяся. Ведь за день она сделала километров сто. Увлеченные охотой, теперь мы оба устали, а до дому надо было идти километров двенадцать.
Солнце близилось к горизонту. Небосвод на западе предвещал на завтра ветер: он краснел все более, делался кровавым.
Я шел полем вдоль западной грани леса и опять любовался им. Заходящее солнце, точнее, весь багряный закат сделал заснеженные вершины деревьев чудно красивыми.
Собственно, ни стволов, ни ветвей не было. Перед глазами тянулась сплошная стена причудливо изрезанного искристого снега, наверху красного, ниже — бледно-алого и совсем внизу —синеватого.
Солнце садилось. Снежная гряда леса желтела, темнела, краски тускнели, сливались, и вот уже лес, отдалившийся от меня, стал темно-синим, черным и скрылся из вида.
Наступила ночь. Мороз крепчал.
Ремень с добычей все чувствительней резал плечо. Но мой дух - дух охотника - торжествовал победу.
Радость успеха, все перечувствованное за день, благодарность другу - собаке, поработавшей на славу, окружающая красота… - что в сравнении со всем этим усталость?!
Над головой слегка освещенный темно-синий бархат неба, пронизанный бесчисленными звездами, А на поле и высокая стерня, и бурьян, обросшие инеем.
Когда же поднялся месяц, бледный свет снежинок на стеблях и на всем неоглядном заиндевелом поле усилился. Казалось, все оно зажглось таинственным голубоватым светом.
Я шел по целяку вдоль дороги, медленно переставляя ноги. Затейка брела сзади. Наконец пройдена последняя возвышенность, заслонявшая огни фермы. Вот они, совсем близко, приветливые огоньки: всего два километра до них, до сытного ужина, до отдыха.
Затейка бодро побежала вперед, надеясь найти на ферме какой-нибудь кусок, хотя бы кость. Уже совсем полусонный, нечаянно свернув на твердую дорогу, я поскользнулся и упал.
Предательское желание отдохнуть пару минут лежа взяло верх над благоразумием. Я положил голову на свою добычу, засмотрелся на звезды и… заснул.
Мне запомнился виденный тогда сон: присев возле ощетинившейся Затейки, я поочередно брал в руки и разглядывал ее щенков, выбирая лучшего.
Сука ворчала, потом жалобно заскулила, выражая свое возмущение, и, вдруг вскочив, громко залаяла, хватая меня за руки. Я проснулся от действительного лая Затейки. Она стояла надо мной, лаяла, теребила мои застывшие руки, лизала лицо.
Придя в себя и встав, я почувствовал сильную боль в руках и пальцах ног, обутых в кожаные сапоги.
Я обнял верного друга - свою спасительницу, а она все еще, поскуливая, внимательно обнюхивала почему-то меня, прижималась к моим ногам и, наконец успокоясь, пошла рядом.
У меня оказались серьезно обмороженными ноги и немного руки, уши, нос. Придя домой, я узнал по «ходикам», что проспал в поле больше двух часов.
Сергевна рассказала следующее: пришедшую домой собаку (которая бросилась в дом лаем) впустили в сени, где она обычно спала. Прождав меня около часа, хозяйка и ее два мальчугана легли спать. Примерно через час они были разбужены настойчивым лаем Затейки.
Окрики и приказы прекратить лай не помогли, Сергеевна, думая, что зябшая собака просится в тепло, открыла дверь в сени и позвала ее в избу.
Затейка не вошла, а тут же бросилась к наружной двери и стала драть ее когтями. Выпущенная наружу, она скрылась в темноте. Так мой четвероногий друг — русская гончая Затейка — спасла меня от гибели.
Ведь мало вероятно, что сильно уставший человек, проспав на морозе уже два часа, мог бы проснуться сам, не разбуженный кем-либо.
Спасибо за прочтение рассказа!