Пора вставать. За окном, правда, еще темно. И будильник заведен на попозже. Зачем-то. Но уже точно не уснуть. Короткие стали ночи. Переодеваешься вечером в ночнушку, зубы чистишь по привычке, ложишься, но наверняка знаешь, что пролежишь под телевизор без сна до двух, а то и трех ночи. Под него же и уснешь. Грустно что-то засыпать в тишине под чопорный стук настенных часов. Уж лучше под "След".
Проверила телефон. Минут десять терпела. Пока не включишь экран, остается надежда. Да ведь?
Экран загорелся. 6:44. Новых сообщений нет.
Когда дети были маленькие, они, помнится, возвращались с юга на поезде. На небольшой станции к ним подсел угрюмый мужик. Завалился на верхнюю полку и проспал сутки. Они почти забыли про него. А он проснулся, долго сверху наблюдал за ними, а потом вдруг ни с того ни с сего сказал.
-Запомни. Сын твой - уже отрезанный ломоть. Не веришь - потом вспомнишь.
Потом она вспомнила. Неужели сглазил? Невестка уже должна была давно родить. Она несколько дней сыну пишет - тот молчит. Трубку не берет.
-Я твою мать и близко к нашему ребенку не подпущу, - орала невестка так, что ладонь сына, которой он прикрыл динамик, не помогла. Они оба тогда сделали вид, что ничего не произошло. Просто у него работа. Просто "извини, в эти выходные тоже не получится - Наташе нездоровится". "Да, конечно, я понимаю".
-Сын твой - уже отрезанный ломоть. Потом вспомнишь.
Сыну лет шесть было, не больше. Он заплакал, на колени забрался, волосиками своими щеку щекочет:
"Мама, мама, не слушай дядю. пожалуйста! Я тебя очень люблю!". "Конечно, конечно, я знаю".
Дочь - не ломоть. Звонит. Раз в два дня с работы. Чтобы долго не разговаривать. Чтобы сказать через минуту "все, мам, прости, не могу говорить".
Правда, когда ей пару раз не ответила, примчалась прямо с работы. Ногами в дверь била. Потом плакала, сидя на полу в коридоре.
Может, все-таки любит? Но сказала как-то в сердцах: "Не хочу быть такой, как ты!" А какой, такой?
Ну, ладно. Пора вставать.