Обидит мама — лишнюю ли конфету не даст, на улицу ли гулять не поведёт, потому что очень холодно — дитё в плач. Горькие слёзы обиды, а крику столько, что, кажется, он от стен эхом отскакивает, - а мама всё равно не жалеет. Дела домашние свои делает, или делает вид, что делает, но не жалеет. И даже в крохину сторону не смотрит. У мамы какая-то своя программа: конфет много не давать, не водить гулять по холоду и не потакать капризам…
Но маленькая плакса тоже упорная: пока мама не пожалеет, буду реветь — не устану; пока не подойдёт мамочка и не обнимет, не прижмёт, не поцелует. И бабушкина ласка тут совсем не годится, и папин уговор: «Ну, не плачь. Нельзя гулять — так нельзя» — тоже не действует. Хочу, чтоб обидчица сама подошла и пожалела. И уж так обидно становится, горько и грустно, что слёзки аж настоящие начинают бежать. Не капризные, а страдальческие.
Ладно. Воспитание — воспитанием, капризы — капризами, а рыдания затягивать надолго не нужно: подошла обидчица, обняла, и даже по головушке погладила. Запряталась кроха в родные мягкие объятия как в надёжный домик. И конфетки уже забыты, и прогулочка не нужна… Тут самое главное, что рухнувший мир восстановлен — мир между «я» и «моя мамочка».
И всё бы было хорошо...
Собираясь в сад, обуваясь у двери, братья подрались три раза: за табуреточку — кому первому сидеть, за мамину обувь — под боевым лозунгом «Не трогай! - Сам не трогай!», и за дверную щеколду — кто будет открывать. И всё бы было хорошо и весело, вот только мама ничего в детях не понимает — всегда разнимает да ещё и ругается, чтоб не дрались.