Да, действительно хватит.
Этот звенящий инструмент в руках у мистера Трикса говорит о том, что всему бывает конец, даже аукциону...
– Lapis exilis, то, что может исполнить любое желание, – неожиданно объявил он сам.
– Да, господа, тот случай, когда стоит отдать последнее... Было бы что!
Послышались сдавленно-умоляющие вскрики с названием немалых сумм – каждый стремился доказать, что это у него последнее.
Майя видела, что в зале оставалось всего человек десять, и все необычайно перепуганные, с видом тяжкого протрезвления и страстного желания опохмелиться.
Отчаянная мечта как-нибудь компенсировать смерти подобные издержки – казалось, это все, что им остается в жизни...
– Мало, господа, мало... А ну, хорошенько вспомните, не утаили ли вы еще чего-нибудь, – продолжал подбадривать мистер Трикс. – Сосредоточьтесь на том, чего вы более всего хотите, – добавил он погодя с нескрываемым ударением на последнем слове, и Майе вдруг показалось, что белое одеяние его на мгновение загорелось переливчато-радужным светом.
«А у меня ровным счетом ничего нет, – подумала Майя, – ничего... кроме моей жизни...»
Она поглядела в даль, за пределы собственного зренья.
Слегка очерченной бирюзовой дымкой проплывшая перед ней Серпентина еле заметно кивнула ей.
– Желание, желание! – отозвался странно нетерпеливый голос мистера Трикса.
Подчиняясь этому звуку, Майя очнулась. «Хочу постигнуть смысл чисел 18 и 23, что они значили для Джо, и какое отношение имеют ко мне...
За это я готова отдать последнее, что у меня есть – мою жизнь, – мгновенно, едва облекая мысли в слова, сформулировало сознание.
– Так, кажется? так?» Внезапно возникший на сцене Кадмус простер в ее сторону руки. В его ладонях что-то горело. Огненно-красное в основании, оно исходило в пространство сияющими золотыми нитями, устремлявшимися прямо в направление Майи и наполнявшими ее тайным огнем.
Она чувствовала себя извивающимся растением, по которому, однако, пульсируют соки самой Любви – от самого корня через сердце, выше и выше, образуя над теменем некое обжигающее подобие короны или цветка.
Ты действительно хочешь этого? – вопрошал внутренний, но уже явно не ее голос. Майя встала и повторила желание вслух.
– Ссу-ма-сшшед-шшая, – задело ее чье-то еле слышное шипение. «Так вот что продолжало мучить все время!» – успело промелькнуть в тяжелеющей голове.
– Кто может предложить больше? Никто? Тогда считаю до трех...
Мистер Трикс поднял правую руку.
Но не зеркальный молоточек увидела Майя на этот раз – над кафедрою вознесся петлевидный, с перекладиной над рукоятью жезл, а гром, обрушившийся на нее спустя мгновение, почему-то напомнил ей о молоте Тора.
Все тело Майи словно наполнилось свинцовой, расширяющей его тяжестью.
Казалось, кто-то проверяет его на прочность, желает убедиться, вынесет ли она, сумеет ли вместить в себя больше обыкновенного, сможет ли с этим справиться. Lapis exilis, lapsus ex caelus, кажется так? – вертелось и вертелось в мозгу ее – что-то такое знакомое, а не могу никак вспомнить! А это что такое? Неужели разбросанные по залу макушки полуживых людей? Раскачиваясь, ее сознание цепляется за хрустальные подвески никак не дающейся люстры, за лепнину потолка, за какие-то не то колонны, не то трубы... Дышать становится легче, о, как же легко дышать! И вот в розоватом рассвете едва пробуждается знакомая и незнакомая улица, и оголенные древесные суставы, волокна, сосуды тянутся к ней и не могут, не могут дотянуться... Крыши домов, какие они все живые, а существа, обитающие в них, едва рождаются, и уже время их близится к закату, чтобы потом опять... И все это наяву и прямо у нее на виду... И она уже видит разом весь город, и то, что за городом, и то, что за... Она расширяется так, что ее оболочка вот-вот не выдержит и лопнет!
Нет, более этого она вынести не могла, и сознание ее померкло.
НЕЛИЦЕПРИЯТНЫЙ ШУТНИК
Живописно-зеленый городок Орнов, архитектурно непритязательный на вид, хотя по летописям весьма старинный, не был для Майи Атлантовой родным.
Дочь заброшенного на крайний запад огромной страны военнослужащего, здесь, однако, пробуянила она среди детворы и старших младые лета, промечтала о чем-то все отрочество и чем-то не на шутку встревоженная, с меланхолическим тайничком во взгляде стремительно ворвалась во взрослую жизнь.
Надо сказать, что нежные годы ее совпали со временем бурных общественных сдвигов, уравновешивающей силы рядом не оказалось, а от роду она ни в чем не знала удержу. Одним словом, случилось так, как только и могло, и должно было случиться: беспрепятственно хлынув, пространство ее мечты затопило бескрайнее половодье хаоса. Та самая, должно быть, стихия, что за миллиарды лет преобразуется в первозданный мир, где зарождаются новые земля и небо…