– Так вы будете брать подарок? – осторожно и ласково обратился Трикс
к упрямо топтавшемуся в боковом проходе тонкошеему господину.
Несмотря на угрозу публичного оплевания, тот успел снять пальто и сейчас оставался в сером свитере и жгутом перекрученном
нежно-померанцевом шарфике, из которого, как цепная собака из конуры, вырывался кадык; и вообще принципиальность занятой им в этом деле позиции была очевидна.
– А не то... в мире ведь сколько угодно несчастных.
– Вот именно! Кто в наше время счастливый! Сверхнаглость! Суперхамство! Кто же не хочет поживиться на даровщинку! – понеслись реплики из зала.
Исстрадавшийся господин двинулся к подиуму, но стоило ему взойти и облачиться в мундир, как раздавшийся звездный перезвон на его иссохшей груди заглушился девятым валом пререканий: одни ему все-таки сочувствовали, другие были неумолимы.
– Прошу тишины, уважаемая общественность! – не забывал мистер Трикс своих обязанностей блюстителя порядка. – И еще, дорогие братья и сестры, я хотел бы напомнить вам... о терпимости, сострадании и милосердии друг к другу, – добавил он голосом проповедника.
Страдалец-призер стоял теперь лицом к зрителю: он имел вислые седые усы и полный трагической обреченности взгляд под густыми черными бровями. Глядел он в никуда, мундир болтался на нем как на вешалке, а костлявые и слегка дрожащие руки держали большой, обтянутый черной кожей футляр решительно крепко, словно принимали эстафету времен.
Но едва он, слегка раскрасневшийся и сильно вспотевший, возвратился в партер и попытался пробраться на свое место, как в публике снова зашумели, глумливо засмеялись, заулюлюкали, а какой-то не в меру обнаглевший тип из первого ряда сложил рупором пальцы и что было мочи крикнул:
– А ты шаровары подтяни, Мазепа, еще булаву подарят!
– Да я сам миллион ему отвалю, лишь бы отчалил! – донеслось с другого конца сквозь гогот и визг присутствующих.
Мистер Трикс взмахнул крылами белой хламиды.
Конечно, он как никто понимал, что запоздалые эти мановения, увы, не развеют в человеческом сердце свинцовых туч раздора и неприязни...
Зато сразу же грянули мощные раскаты державного гимна!
Автоматически все присутствующие поднялись, даже те, хохотавшие и кричавшие – они так и онемели стоя с открытыми ртами.
Другие пытались петь, нелегко припоминая слова. И только смертельно оскорбленный призер со своим приобретением, ничему уже здесь не внемля (хотя и никому морально не уступая), протискивался прямо к выходу. Но вместо пения он, срываясь на визг и хрипя, во все стороны выкрикивал наболевшую свою правду.
Слова его трудно давались слуху, а то единственное, что Майя смогла понять, было мрачно: враги продали Украину с молотка...
Все последующее Майя запомнила еще хуже.
Как будто неумолимые века, навалившись всей своей тяжкой премудростью, втянули ее в какую-то слишком опасную игру и строго требовали сохранять тайну.
Теперь с аукционного торга посыпались такие редкости, само существование которых ежели прежде и приходило на ум, то все-таки неизменно оставалось за гранью мифа и рисовалось в загадочной дымке нереального.
Тростниковая флейта и черепашья лира безымянной древности. Осколок изумрудной таблички с обрывком неразборчиво выгравированных письмен. Дубовый, расписанный рунами посох чародея Мирддина.
Позолоченная женская голова из сокровищницы тамплиеров. Алхимическая реторта Раймонда Луллия.
Какие-то амулеты, изготовленные по рецептам Парацельса. Осколок магического зеркала Корнелия Агриппы.
Пузырек с эфиром, принадлежавший графу де Сен-Жермену...
Она совсем не узнавала покупателей, она лишь слышала, как объявлялся очередной раритет, как назывались астрономические цифры.
И каждый раз молоточек с зеркальным отливом, словно небесный гром, отстукивал что-то огромное, гулкое, страшное...
И шелестели чековые книжки, хрустели свеженькие банкноты. Она с трудом соображала: это летят миллиардные денежные суммы, и, возможно, рушатся состояния.
Здесь поблизости кто-то простонал, что лишился недвижимого имущества, оттуда откуда-то донеслось рыданье о «полном разорении», вот раздаются бессвязные крики о помощи, слышатся запоздалые угрозы... Майя чувствовала, что проваливается в смутный сон. Там, в неясном пространстве видений и призраков неистово встряхивались укрепленные внутри золотого обода четыре струны, пронзительно звеня насаженными на них медными дисками, и почему-то пронзительно пахло еще не наступившим апрелем... Об ее ноги терлось что-то мягкое и пушистое. Вот оно вспрыгивает ей на колени – это же кошка, серая, с голубоватым отливом! Она с неподдельным значением мяучит, совсем по-человечьи заглядывает в глаза, и вот уже обнаруживает другие признаки не кошачьей породы... Баста! Баста! – кричит внутренний голос. Прытко взлетая по дребезжащим поперечинам, кошка уносится прочь, и Майя просыпается.