Со временем классику в образах Морозова вытесняет барокко, преобладающее и в картинах, и в реальных интерьерах повседневного быта художника. Во всем мире мастера искусств любят окружать себя предметами старины, превращая студии и жилье в красочные мини-музеи.
Но особенно в России подобная музейность с подчеркнутой наглядностью предстает не только декором, но и убежищем, средством плотной изоляции от внешней суеты.
Все-таки западные студии всегда ближе по духу к рабочим мастерским, чем к потайному храму художества. Последний навык был воспитан трагическими контрастами между художественными намерениями и действительностью, между тем, что хотелось, и тем, что требовалось делать.
Эстетический отшельник
Предметы старины у нас принимали, по-своему отражая «восстание вещей», функцию частокола, скрывающего художника от уродливого мира социальной демагогии.
Конечно, Морозову ничто подобное не угрожает, но в барочных пространствах его жилья живет то же чувство уединения, эстетического отшельничества. Уходящего не от «строительства светлого будущего», нет, скорее, от современного стиля жизни в целом, хотя бы от шумной автострады внизу, грубо рассекающей божественную гармонию Флорентинских холмов.
Копии с декоративных росписей и картин (Палаццо Питти и других музеев), украшающие виллу художника, усиливают чувство театральной иллюзорности. Сколько раз литература, описывая фрески и фамильные портреты в старинных дворцах и усадьбах, подчеркивала магический эффект фигур, оживающих и сходящих к зрителю с живописной поверхности.
Тот же эффект под сурдинку многократно проигрывается и здесь, в картинах, выполненных в духе Витторио Гисланди (фра Галгарио), лучшего венецианского портретиста XVIII столетия, одного из самых любимых живописцев Морозова.
Композицию своих картин Морозов постоянно строит, исходя из законов сценографии. Импозантный фасад оказывается фанерным задником, величественная фигура — манекеном из реквизитной мастерской.
В качестве конного памятника в самом центре картины высится игрушечная лошадь-качалка на деревянном ящике вместо постамента. История вдруг предстает удивительно хрупкой, рассыпается на глазах, оборачиваясь эфемерным макетом.
Кукольный театр
Перед нами оказывается не просто театр, но кукольный театр. Морозов не только с удовольствием живописует его в картинах, но выступает и практическим его мастером. Увлечение это он унаследовал от отца.
По рассказам матери, Константин Николаевич в начале 30-х гг. как-то соорудил целый сложный кукольный домик с двуглавым орлом на фронтончике, который, разумеется, можно было продемонстрировать только в кругу семьи.
Полузабытое в наш век искусство подобного миниатюрного строительства иной раз служило особенно трогательным ностальгическим воспоминанием о былом, к которому нет возврата.
Художник порой устраивает целые представления с куклами, передвигающимися посредством магнита. Барочная придворная феерия сводится до размеров маленького семейного спектакля.
Пестрая коробка балаганчика как бы дублирует живописность старательно стилизованных под старину жилых интерьеров, чудится, будто кукольная сцена вкладывается в комнату, как малая матрешка в большую, а вся вилла Сольдани Морозова тоже, наверное, имеет свой футляр — и нет числа этим фантастическим вложениям, соединяющим микро- и макромиры.
Романтический спектакль на острове
Не удивительно, что в голове всплывают столь абсурдные идеи - причудливая ирреальность повседневного быта становится почти что нормой. Характерно, что и летний отдых художник реализует как романтический спектакль. Он плывет на лодке в венецианскую лагуну, где устраивается на давно облюбованном островке.
Натали-Морозовы проводят тут время в прекрасном уединении, здесь давно нет жителей, вся архитектура абсолютно безлюдна и пуста. Проводя досуг среди естественных декораций в виде домов-призраков, художник, надо полагать, получает особое удовольствие.
Русский художник, он ни разу не был в России
Морозову всегда бывает трудно расставаться со своими полотнами, он почти не продает их, предпочитая последовательно включать в повседневное окружение в виде декора. Они составляют непрерывный цикл поэтических размышлений, где образы варьируют одни и те же центральные мотивы руин, театральной сцены, куклы, заменившие человеческие фигуры.
К какой национальной школе отнести эти фантазии? На этот простодушный вопрос трудно ответить однозначно. Тонкий знаток западноевропейской живописной традиции, Морозов хранит в себе и постоянное чувство духовной сопричастности русской культуре, несмотря на то что вывезен был из России ребенком, и с тех пор ни разу там не бывал.
Связь с родиной выражается не стилистически, но в виде дальнего исторического фона, проступающего сквозь рассказы родителей во всем его творчестве. Фон этот грозен и суров, полон горечи о невосполнимых утратах. Но горечь осветляется до тонкой элегической грусти, вызывающей у нас, жителей России, особенно живой отклик.
В этой горечи та же тоска и надежда, тот же романтический сплав воспоминания и фантастической мечты, что наполняет картины нашего русского итальянца.