"Что-то зазвенело и покатилось по лестнице, гулко отдаваясь в боковых вестибюлях и анфиладе парадных комнат, будто издалека протащили по всему зданию длинную арестантскую цепь... Сидевший с отрешенным видом в креслах музыкальной гостиной мужчина средних лет вздрогнул и непонимающе уставился на заторопившихся вокруг людей. "Наверное, третий звонок дают... Боже, как встать и заставить себя войти в зал? Какая мука! Сейчас опять потеряю представление о том, кто я и что со мной... Будет казаться, что всё в порядке, что ничего не произошло, что я могу по-прежнему наслаждаться чистым искусством и рассуждать об ощущениях, порожденных в душе музыкой, как бывало раньше, когда этому действительно ничто не препятствовало. Но сейчас? После всего того, что я сделал? Нет, худшего наказания они не могли для меня выдумать..."
Он бессильно улыбнулся неумолимо приближавшейся билетерше, приглашавшей его проследовать в зал, покорно ссутулился и двинулся неверной поступью к тому "лобному месту", что было указано на бумажке контрамарки с красивым вензелем. Как нарочно (конечно, нарочно!) место для него было выбрано со вкусом: не в первом, но в одном из первых рядов, чуть наискосок от центра, так что отсюда прекрасно можно было видеть малейшие перемены в мимике исполнителей, слышать ту лёгкость, с которой руки музыкантов касались струн, ощущать живой нерв начинавшегося действа... Первые такты прошлись по его сердцу, как лезвие острой бритвы. Трудно описать выражение одновременных муки и блаженства, перечеркнувших физиономию этого исстрадавшегося человека. Он словно бы сам стремился к тому, чтобы ему было как можно больнее, и в то же время от жгучей внутренней боли из глаз его текли самые неподдельные слёзы... Это было невыносимое, душераздирающее, бесчеловечное зрелище. Если бы кто-то из тех, кто сейчас был на сцене, догадался, какую пытку терпит несчастный слушатель, приговоренный к бесконечно мягкой, но оттого не менее жестокой (ибо она была неотвратима) "мелодической смерти", он в ужасе отбросил бы смычок..."
***
Я сидел, задумавшись, в концерте. Три века музыки -- барочный Гайдн, романтик Мендельсон и чувственный до слёз Дворжак -- унесли мою душу куда-то далеко-далеко... Я слушаю живую музыку гораздо реже, чем следовало бы. Ноги как-то сами проносят мимо филармонический залов, уютных клубов и шумных стадионов. Столько всего хотелось бы услышать собственными ушами -- и нет, практически никогда не решаюсь доставить себе это удовольствие. Только если судьба буквально навязывает мне такую возможность (как вышло на этот раз), я "сдаюсь" и уступаю естественному, в общем-то, желанию встретиться с прекрасным один на один. Но для меня это всегда сопряжено с очень сильными ощущениями. Если концерт хорош, я потом могу даже забыть о тех, кто рядом со мной. Тому виной слишком впечатлительная "душа" (т.е. слабая нервная система). Она на время парализует внешнюю деятельность организма, и я остаюсь в каком-то наэлектризованном состоянии, в котором могу лишь относительно владеть собой. Слава богу, это длится не очень долго, да и я научился, как быть в подобной ситуации, поэтому окружающим наверное, мое смятение не слишком заметно. Оно и хорошо.
А концерт был просто великолепен! О чем только ни думалось под слаженные звуки фортепиано, скрипки и виолончели... Вспомнил я и недавние наши посиделки с дивным псковским юношей-строителем, о котором я уже писал ("Диван историй Пустошского уезда"). Среди обсуждавшихся тогда на природе тет-а-тет тем были, представьте себе, и тенденции в мировом и отечественном шоу-бизнесе... Уж не говоря о том, что я узнал от него массу нового о современной молодёжной музыке, говорили мы о ней и в чисто теоретическом смысле. Поскольку при этом нам приходилось ещё и помахивать различными строительными инструментами, разговор шёл, в общем-то, под непрекращающиеся аккомпанемент какого-нибудь танцевального радио. С песнею любая работа спорится, как говорится. И вот мне подумалось тогда, во время одного из наших перерывов: а как, в самом деле, справлялись с тяготами физического труда еще не столь далёкие наши предки? Понятно, что они пели -- себе под нос или хором. И что шаляпинская "Дубинушка" отнюдь не только красивый концертный номер... Ну, а поконкретнее, вот как они решали, кому и что петь? Кто следующий затянет и что ему выбрать? Не такие уж праздные вопросы, если разобраться...
В самом деле, от этого же многое зависит. И само это дело, "производственное пение", тоже зависит от очень многих причин. Столько нюансов, что впору придумать рассказ, где фабула направлялась бы песней, а песня текла бы в зависимости от хода событий. Песни у народа одни и те же, но их было когда-то несчетное количество. Слышали их люди с детства и знали назубок. Принципиально новой информации (как, скажем, классическая музыка) они не несли. Но это как раз то, что от них требовалось: быть "смазкой", облегчающий работу "механизма" человеческого коллектива. Вместе с тем, в какой-то момент давно известные слово или нота из песни, попав в нужное время в подготовленное место индивидуальной чуткой "души", могли породить в ней какое-то новое, небывалое чувство, могли открыть воображению новый путь во Вселенной образов и смыслов... То есть для каждого "одна и та же" песня в одно и то же время могла быть абсолютно уникальной. Вот какой рассказ хотелось бы когда-нибудь написать!
А пока что наиболее близко подходят к тому, о чем я подумал, "Певцы" И. С. Тургенева. Однако в этой пронзительной зарисовке великий мастер сделал акцент более на манере звукоизвлечения... А также вывел прямо-таки живые портреты героев песенного "батла", как сказали бы нынешние "чиллеры" и "хайперы". То есть уделил основное внимание внешним, художественным аспектам события. Немного (но убедительно) сказал он и о том, как певцов слушали. И почти ничего не сказал о том, чтó же пели в тот достопамятный день и вечер в "притынном кабаке". Очевидно, в те времена достаточно было просто назвать песню или привести несколько слов из нее, чтобы читателю сразу же стало ясно, о чем идет речь. Чтобы он "услышал" музыку. Песенная культура в "дограмофонную" эпоху, я думаю, была так сильна, что даже дворяне, не певшие этих песен, прекрасно в них разбирались... Не то сейчас. Задумай я такой "рассказ в песнях", мне бы пришлось ещё и сами эти песни выдумывать... Брать же вместо них то, что сейчас гоняют по радио, как-то не хочется. В слушании механического набора музыки напрочь отсутствует общение. Короче, не написать мне такую вещь без знания прежнего песенного материала и без расчёта на то, что таковое знание имеется у читателей... Это время безнадёжно ушло.
Далее, думалось мне в концерте, есть ведь ещё и такая возможность: вот, мы сидим тут, все такие внимательные, жадно впиваем каждую ноту, и каждый думает о чем-то своем. Догадаться, о чем, практически невозможно. Каждый воспринимает классику по-своему. Получается парадоксальная вещь: общее переживание не препятствует блужданию каждой отдельно взятой души бог весть в каких далях -- в высях ли, или, наоборот, в низинах... Только способствует. Однако эта музыка так устроена, что время от времени она как бы "встряхивает" общее внимание и настраивает зал по-другому. Это чувствуется, это заметно по мельчайшими деталям, по тому, как изменилось дыхание у твоего соседа... Значит, при всей удаленности людей в момент прослушивания классики, при всей их индивидуальной свободе и независимости, есть между ними что-то общее, происходит общение. Интересно, не правда ли? Общая для всех народная песня может иногда "отпускать" воображение в ничем не ограниченный полёт, а "непредсказуемая" и "ни к чему не обязывающая" классика, наоборот, время от времени может собирать слишком уж "разлетевшиеся" души воедино... И, значит, тоже является делом коллективным. Потому, наверное, её и слушают в концертных залах, в собраниях.
Ну, а что насчёт ритмической музыки? Уж ее-то точно принято слушать сообща. Созданная для танца, она иначе и не мыслится, как в коллективе. Однако, благодаря звукозаписывающей аппаратуре, мы теперь можем её слушать в одиночку, или даже "в тихушечку", в наушниках. Последнее очень странно, если разобраться. Душа танцует, а тело едва двигается. Если же видишь в толпе человека в наушниках, движущегося "во власти ритма", то, как ни старайся, трудно сдержать улыбку. Потому что налицо диссонанс. А диссонанс, несовпадение формы и содержания, есть основа всего смешного. Только когда ты сам слышишь ритмы, заставляющие человека выделывать такие невероятные па, ты можешь попытаться приобщиться и понять, что же происходит в его душе... (Вопрос в том, хочешь ли ты этого.) На стадионе, в джаз-клубе или на "рейве" между людьми вообще нет никаких границ! И вряд ли под рев децибелов ты сможешь "удалиться" из общего переживания куда-нибудь в область своих мыслей и чувств... Если только не переберешь с расслабляющими средствами.
В общем, музыка -- это средство общения. Думал я и о том, что должны чувствовать сами музыканты. Во время концерта, конечно, между ними творятся совершенно особые вещи. Я давно уже ничего не играю, поэтому забыл эти ощущения. А как, должно быть, это захватывающе... Из молчащих нотных знаков (или вообще из ниоткуда, из головы) творить звук, который в следующую секунду исчезает... Это ли не лучшая иллюстрация идеи "бесконечного становления", которой описывается вся жизнь во Вселенной? Только что ничего не было -- и через миг ничего не будет. Пока звучит музыка -- живём. Здесь это так легко понимаешь... И это, опять-таки, подталкивает к тому, чтобы слушать музыку только живьём. Но для меня, как я говорил, сие сопряжено с серьёзной нагрузкой на нервную систему. Быть может, именно потому, что на ум приходят некоторые "лишние" мысли.
Да-да, именно мысль о красоте и конечности всего сущего больше всего волнует меня в концерте! Вот объявляют номер. Ты изначально знаешь, сколь большое произведение сейчас прозвучит, сколько будет в нем частей, готовишься... Вот выходят музыканты. Они несут в себе одновременно жизнь и смерть того, что собираются представить, ибо в их задачи входит доиграть пьесу до конца... Сделать это как можно лучше -- а потом оборвать звук, быть может, на самой совершенной ноте! Вот зазвучала музыка...
Боже, как она прекрасна. Как сама жизнь, как любовь, как солнце, как ты, прелесть моя... Её становится всё больше, она показывает человеку всё новые грани бытия, позволяет заглянуть в любую точку мироздания, успеть всё понять и почувствовать... А потом одна за другой истекают части, замолкают и остаются в прошлом наиболее прекрасные фрагменты, и вот уже брезжит финал... Вот и всё. Секунда между последним тактом и зрительским овациями означает полную смерть. Она обязательно присутствует в "жизни" любого произведения. Чем краше была "жизнь", тем острее переживаешь "смерть". Вот потому-то посреди восторженного рева толпы, только что испытавший глубокое эстетическое наслаждение, меня частенько одолевают самые горькие и трагические мысли... Я тоже хлопаю и благодарю музыкантов, создавших и погубивших на моих глазах целый мир... Но в глубине души, взбаламученной вихрями музыкальных потоков, царит какая-то первобытная смесь элементов, из которых состоит наше сознание, -- все эти "хорошо" и "плохо", "да" и "нет", "плюс" и "минус"... В этом аморальным положении, напоминающем, наверное, состояние правещества накануне рождения Вселенной, очень легко думается в любом направлении. Всё кажется равновеликим: и твои "проблемы", и интересы ближнего, и вопрос о том, переживём ли мы все завтрашний день, следующий год, будущий век... В общем-то, какая разница, если только что нам было явлено, как прекрасно рождаются, живут и умирают все на свете гармонические произведения -- от фортепианного трио до человека, от любимого дитя до светлой идеи, от атома до Вселенной.
По счастью, как я говорил, это моё неразличение "добра и зла" после редких "встреч с прекрасным" длится недолго. Оно уступает место обычным человеческим чувствам и сознанию насущной необходимости как-то вписывать себя в общую "симфонию жизни", которая для меня ещё не сыграна. Нужно, в конце концов, быть человеком. Однако осознание того, что я только что видел, слышал и понял, чем кончается каждая индивидуальная жизнь и жизнь вообще, забыть невозможно. Это "аморальное" знание приходится нести в себе, не слишком афишируя его среди тех, кто тебя окружает. Однако я догадываясь, что и для них подобные события могут иметь такие же, если только не большие, последствия.
***
"... Шум длился и длился, не переставая. Временами он набирал темп и звучность, словно разошедшийся бурный летний ливень; временами норовил вот-вот остановиться и стихнуть -- но всё же продолжал методично "капать" отдельными округлыми хлопками. Наконец удары стали реже и глуше, как будто по длинному тюремному коридору пробежала затухающая волна захлопывающихся дверей камер. Где-то далеко задвинули последний засов -- и, закончив аплодировать, публика стала расходиться. В люстрах погасла половина свечей, быстро пустеющий зал впитывал свежесть ночного воздуха. Лишь в одном из первых рядов продолжала темнеть массивная сгорбленная фигура человека, не спешившего уходить. Служительница окликнула его из дверей -- он не шевельнулся. Она позвала еще раз, теперь уже громче. Тот же результат. Тогда она подошла к нему вплотную и, прищурившись, внимательно всмотрелась в неподвижные стеклянные зрачки. Мёртв. И счастлив, судя по всему. На губах застыла нежная кроткая улыбка, черты лица разгладились и прояснились. Музыка прочла над ним последнюю разрешительную молитву и отпустила от себя -- теперь уже наверное, туда, где он будет слышать одни только ангельские песни...
Когда тело выносили из зала, раздался звук, будто на пол посыпалась мелочь. Шедшая сзади служительница наклонилась, чтобы собрать её, как вдруг поняла, что это вовсе не монеты, а нечто более странное. По проходу между рядами, от того места, где сидел тихо скончавшийся в концерте, до входных дверей тянулась тончайшая цепочка, скованная из прочного полупрозрачного металла, отдаленно напоминающего золото, или же из какого-то ещё более удивительного вещества. В промежутках между звеньями цепи позвякивали драгоценные брелки в виде фигурок людей и животных, силуэтов тонких лиц, преимущественно женских, деталей неведомых пейзажей и фрагментов угасших рукописей... Недоумевающая старушка успела лишь поверхностно рассмотреть необычную субстанцию, оказавшуюся у неё в руках, когда та начала буквально у нее на глазах рассыпаться и превращаться в мерцающую пыль. За всё время своей долгой службы при храме муз эта весталка, пожалуй, впервые видела так явственно, как спадают путы с освобожденной души".
4-8.11.2019