Иногда мне кажется, что внутри меня живет огромная библиотека, нет, целый дом - замурованный, закрытый на тысячи замков, в котором томятся, грустно вздыхая, тысячи нереализованных мечт, идей, не нарисованных персонажей и картин, я иногда слышу - как они тихо плачут по ночам, уткнувшись лицом в колени: им так хочется ожить на листах альбомов, холстов, картин… но вместо этого они тихо умирают в этом доме, потихоньку превращаясь… в тени, в образы, которые исчезают в дымке.
И я подхожу к своему рабочему столу, и листаю старые альбомы, и вижу их, и их друзей, и ненаписанные истории - и тихо вздыхаю. пока не могу, не получается - снова взять в руки кисточки, краски, маркеры, и дать им - голос, жизнь, свободу, надежду.
Рисование было со мной всю жизнь, оно то разгоралось огромным, ярким пламенем, то угасало, превращаясь в угольки… оно жило на страницах моих школьных тетрадей и конспектов, и кричало с листов альбомов для ИЗО.
С детства я слышала: “Рисованием на жизнь не заработаешь”, “Умрешь в бедности”, “Художник - это не профессия”, “как хобби - да, конечно, но как ты себя им прокормишь?”, а теперь думаю: мои картины - это, наверное, самое честная, и самая искренняя память о себе, которую я оставлю. Это - самое лучшее, что во мне было и есть. Это то самое удивительное и чудесное, что еще осталось во мне от того искреннего, смешного ребенка-колобка, который верил в драконов, принцесс, и говорящих медведев, и который так заливисто и искренне смеялся.
Иногда мне физически хочется оказаться в прошлом, подойти к ней, заглянуть за плечо, за маленькую ручку, усердно выводящую нового персонажа, посмотреть в огромные голубые глаза, в которых еще нет никакой поволоки и серой тьмы - только любопытство и любовь к этому удивительному миру, центром которого является мама, кошка Чернушка, брат Миша, который все время отнимает игрушки, папа, носящий на закорках, корова Марта и выводок утят, фломастеры и маленький огород - и, опустившись на колени, рядышком, задать простые вопросы:
А что ты рисуешь? А как их зовут? А почему у него столько лап? А он добрый или злой? А как прошел твой день? А что ты делаешь, когда тебе грустно?
А где мне найти вдохновение? Вдохновение… Понимаешь… Вдохновение… Это… А что ты любишь? А где они живут, твои герои? А как мне… Как мне снова начать рисовать? А я хорошо рисую? Хочешь посмотреть на мои рисунки?
И тут я робко достаю из-за пазухи скомканные листы с собственными рисунками - там, конечно, у персонажей более плавные, мягкие черты, и они не так похожи на тех, кто живут на рисунках маленького ребенка, и на несколько минут она, удивленно раскрыв рот, смотрит на эти листы -
и улыбается, и начинает радостно дергать ногами, и сыпятся вопросы, один за другим:
А кто это такой? А что за мешки у него под глазами? Он курит? Курить же плохо. А почему он такой грустный? А вот этот страшный, очень-очень. А ты нарисуешь меня?
И во мне тут что-то щелкает. Рисование было для меня не только терапией, не только способом приятно провести время, не хобби и не кружком ИЗО по средам.
Это было и способом примириться с тем фактом, что наша жизнь - конечна, но смысл есть - хотя бы в том, что я рисую. Рисую то, что есть, и то, что я бы хотела видеть и иметь в этом мире. Что драконов, может быть, и нет, но они существуют на моих картинах. Что в каком-то из миров - я ношу большое платье с кринолином и танцую на балах, прямо, как “Анастасия” из мультфильма детства. Или скачу по белоснежной тундре на говорящем и умном медведе. Разговариваю с русалками и летаю по небу, как Шагал.
И я, сама не замечая, как, вижу, как рука выводит на листке из-з под какого-то чека маленького персонажа - девочку с глазами-блюдцами, с взлохмаченными волосами.
И напоследок - одна из любимых цитат из чудесной книги “Жажда жизни”:
“Не писать Рембрандт не мог. Хорошо он писал или плохо — не важно, но только Живопись делала его человеком. Искусство тем и дорого, Винсент, что оно даёт художнику возможность выразить себя. Рембрандт сделал то, что считал целью своей жизни, и в этом его оправдание. Даже если бы его искусство ничего не стоило, то и тогда он прожил бы свою жизнь в тысячу раз плодотворнее, чем если бы подавил свой порыв и стал богатейшим купцом Амстердама.”