Вернулся Бенедиктас спустя добрых полчаса, поднялся в кабину и положил перед собой жестяной цветок лилии с длинными, как усы огромного жука, тычинками.
— Что это за цветок? — не вытерпела женщина.
— Заблудший, — ответил водитель и включил сцепление.
Пассажиры молча переглянулись. Найнис как бы сказал взглядом: «А что я говорил?»
Мотор послушно зарычал.
И впрямь, о чем он думает?
И она — о чем?
Молодая женщина прикидывала, откуда он принес этот цветок лилии, для чего он ему, и еще она думала, что не стоит ей перед этим мужчиной, перед ними обоими скалить зубы, строить глазки и ломаться. Да и какое тут веселье?
Ну, ехали вместе, познакомились, разговорились, на минуту расстались на автостанции, а едва пересели в этот большой удобный грузовик, как... сразу иссяк разговор. В голове застрял железный венок, лилия... а бессвязные мысли трепыхались, как сонные рыбы в шелковой сети.
Артистка!
Выбралась в дорогу счастливая, довольная, тоскующая.
Как же иначе? Ведь не каждый день она видит царицу Савскую, которая властвует в просторном доме бабушки. До того несколько дней и свободное от репетиций время носилась по магазинам в поисках чего-нибудь красивого, оригинального.
В одном магазине неожиданно достала чудесное платье, фланелевое с зелеными яблочками, даже сейчас она чувствовала пальцами его умилительную мягкость. А стоило ли умиляться?
Неизвестно, откуда наползает иногда эта странная тоска. Сердце сжимается от слова, от упавшего с ветки листка, небесной голубизны, грязных детских туфелек, помятой улыбки прохожего... Склонность к истерике? Наверное.
Это слово он произнес на втором году их совместной жизни. Как быстро пробежала эта пора! Поклялись любить друг друга, уважать, заботиться друг о друге, делиться хлебом, радостью и горем — и вот... Всего два с половиной года. Заурядная, банальная история. Расстались они спокойнее, чем она предполагала.
Накупила и конфет, и прочих безделушек, без которых не обойтись, когда у тебя пятилетняя девочка. Поехала. Билет заранее не заказала, пришлось довольствоваться местом в конце автобуса. Порядком трясло. Ей было чуть не по себе от мысли, что так редко ездит к единственному ребенку, который живет без нее в другом городе.
Аурелия не встретила ее. Она никогда не бежит, как другие дети, навстречу матери, даже если увидит издалека. Когда целуешь, ерзает, кривляется, когда спросишь об отце, молчит... А сегодня утром Аурелия спросила: Мама, когда ты опять приедешь? Ведь я еще не уехала. Все равно, когда?.. Скоро. Хорошо? М-гу.
Своеобразная девчонка. Отцовский характер, всем она в отца. Упряма, как коза, скрытница, молчунья... Бабушка слишком на нее не жалуется: терпеливая, спокойная, трудолюбивая, больше одна играет... чистюля... Дети во дворе называют Ауру царицей Савской. Почему? Кто может знать.
Стрельнуло какому-то умнику в голову, вот и назвал. Кажется, жила когда-то такая царица, но кто она была на самом деле, по сей день неясно. Не то почитательница мудрости царя Соломона, не то знаменитая древняя красавица, вроде Клеопатры или Нефертити, не то...
Одно слышать или даже знать, и другое — себе и другим объяснить. Царица Савская! Может, потому, что всегда задумчивая и вообще умница. Однажды спросила, зачем живет человек. Хм... живет, и ладно. Живут и лошадь, и корова, и собака... Странный вопрос. Вот и ответь ей. Молчит, молчит, а потом как спросит! Любопытно, что бы ей ответил отец? А может, и ответил уже.
Наверняка научно и туманно. Он всегда где надо и где не надо лезет с этой своей логикой. Однако они находят общий язык. Девчонка часто видит отца на улице или еще где-нибудь, хотя его там и в помине нет, хотя он где-нибудь за сотни километров сидит в своей комнатушке или на службе.
Журналист! Научился левой рукой писать. Последний раз, когда приезжал, повел дочку на детскую картину, потом оба в новом кафе ели шоколадное пирожное с какао и в городском парке крутились на колесе. А ночью во сне Аурелия кому-то улыбалась. Царица Савская!
За городом стрелка спидометра заплясала между восемью-десятью и ста. Широкие снопы света фар алчно вырывали из темноты черно-белую землю, стволы деревьев, кусты, одинокие дома и телефонные столбы, сметали их в кучу, перемешивали и затем весь этот хаос с дьявольской силой швыряли под гудящие колеса машины.
Найнис уцепился обеими руками за поблескивающую перед глазами рукоять; безотчетно ждал жуткого скрежета. Подошвы ног прошивала бойкая дрожь. Наконец он не выдержал и спросил:
— Не слишком ли быстро летим?
Водитель, не отрывая взгляда от струй света, ответил:
— А что? Мне весело.
— Весело?
— Ну.
— Чудак вы человек.
За слепящей полосой фар была густая, непроглядная ночь. Их плотно окружал сочный, обволакивающий шелест, изредка раздавался вой или жутковатый свист, когда мимо пролетала встречная машина.
Но все эти звуки заглушал холодный грозный гул. Найнису почему-то казалось, что они очертя голову мчатся по дну морскому, что еще мгновение — и они узрят невиданных доселе, странных, как мысли человека, глубинных рыб, которые смиренно кинутся под ревущие колеса, а на толстые стекла кабины брызнут, размажутся и останутся там навсегда пятна холодного дождя.
Он украдкой наблюдал за угрюмым мужественным профилем водителя, слушал, как холодный ветер прошивает хвою одинокой елочки, и ждал. Ждал, чтоб заговорил водитель, и Сабина, которая невольно искала опору своими длинными изящными пальцами и длинными чувственными ногами.
Наконец водитель заговорил: несколькими короткими рублеными фразами он рассказал свое приключение с венком.
— Так-таки и содрали семнадцать рублей! — когда он кончил, улыбнулся Найнис.
— Содрали бы и больше, только у меня не было.
— Можно подумать, что старик нарочно подстроил эту ловушку.
— Я хотел только убедиться, племянники там или нет.
— Очень похожие, видно, бывают люди.
— Как-то на стадионе один офицер меня долго терзал, требуя признаться, что в сорок втором или третьем я ходил с ним брать «языка» в лесах под Великими Луками.
— Ну и как? — вставила Сабина, тщетно пытаясь прикрыть округлые и очень скользкие коленки.
— Расстались мы, намучавшись и поссорившись, но так ничего и не выяснили.
Найнис снова покосился на характерное, сухощавое его лицо и подумал: «Этот человек что-то затеял». Ему стало неуютно, и он нашарил в кармане брюк дикое яблочко, которое давно уже отогрелось и смягчилось.
— А я знал, что мы еще встретимся.
— Знали? — усмехнулся водитель, на сей раз хитровато, даже как-то скрытно.
Найнис, пытаясь заглушить странную тревогу, подробнейшим образом описал, что он подумал, когда неожиданно оказался в лесу у дикой яблони. Водитель слушал, чуть наклонив голову в его сторону, однако скорость не сбавил. Сабина положила на колени голубую сумку, испещренную крохотными раскрытыми парашютиками. Когда Найнис кончил, водитель сказал:
— Эх!
— Что?
— Да ничего.
Вдруг он замолк.