Олег Сергеевич поморщился:
— «Задержать». Выражения у тебя, Валентин! Но тактично разыскать надо бы. Побеседовать. Мы обязаны отвечать на вопросы. Кстати, надо на выборку взять несколько душевых, посмотреть, в каком они состоянии. Поставить вопрос перед администрацией. Ещё одно важное дело: обеспечить участие самых активных комсомольцев в городском активе по работе торговой сети.
Недостатков там хватает...
— Понятно. А девушку найти невозможно. Иголка в сене, – четко сказал Гребешков. – Какая она все-таки?
— Каштановые локоны, зелёные глаза, худенькая. Заметная девушка.
— Нет у нас такой, – безапелляционно заявил Гребешков.
— Ты подумай лучше, как её разыскать, а не отказывайся от важного задания! – улыбнулся Иванов. – Она ко мне подбежала, вопросами закидала и даже требованиями, а ты «нет у нас такой», – с досадой сказал секретарь парткома.
В пылу спора ни Иванов, ни Гребешков не заметили, что в парткоме уже в течение нескольких секунд находится старший работник горкома комсомола, ровесник Иванова на вид, Назар Гаврилович Мотин. По-видимому, не считая нужным смягчать неприятные разговоры приветствиями, Мотин произнес язвительно:
— В идеологической жизни города ЧП. Обком партии снимает абстрактную мазню с выставки. Авторы – работники вашего завода. А партийно-комсомольское руководство обсуждает достоинства местных девушек.
— Простите, я вас не понял! – четко сказал Гребешков.
— Товарищ Мотин пошутил. Неудачно, – поморщился Иванов. – Конкретно в чем дело-то, Назар Гаврилович? В прошлый раз вы пытались затеять тяжбу по поводу того, что Гребешков нечетко подписался под каким-то документом. Даже, кажется в Москву направляли докладную. Сейчас какие у вас конкретно претензии и пожелания? По поводу акварели нашей работницы я буду говорить, простите, не с вами, а с первым секретарем горкома комсомола Игнатом Григорьевичем Лихаревым.
— Отчетность у вас совершенно запущена! – с нескрываем торжеством обьявил Мотин. – Могли бы поучится у других, перенять опыт. Вот специально захватил вам показать.
Мотин открыл свой чемодан «дипломат», достал и положил на стол две папки: толстую, плотно набитую бумагами, и вторую, потоньше. Взвесил на ладони толстую папку:
— Вот настоящая отчетность!
Сравнительно небольшой коллектив наша вторая швейная фабрика, а какая образцовая работа! Все зафиксировано, подписано, сложено аккуратно, прислано вовремя: первый экземпляр в горком, копия в райком, копия на листе остаётся, хранится в сейфе. А какая углублённая деловая переписка по ряду вопросов! Вот, пожалуйста: в котором часу проводить собрания? Семь, подчёркиваю, семь писем с их стороны и восемь с нашей. С моей! А какие рефераты! И по тематике, и по листажу видно, что качественно, на уровне требований.
Иванов вскочил, молча подошёл к вешалке возле двери, с трудом напялил на себя своё добротное, но будто с чужого плеча, кособокое пальто.
— Надеюсь, вы отлучаетесь ненадолго? – Мотин внезапно потерял свою невозмутимость. – Я не обязан вас дожидаться!
— Я никуда не отлучаюсь. Просто демонстрирую вам «качественную работу» второй швейной фабрики, у которой столь великолепная отчетность!
Когда Мотин ушёл, Олег Сергеевич укоризненно заметил Гребешкову:
— Надеюсь, понимаешь, Валентин, что пренебрежение к отчетности так же плохо, как и её, ну, что ли обожествление.
Секретарь парткома прошёлся по комнате, видимо, припоминая что-то. Потом сказал:
— Ольга Владимировна Пахомова цитировала однажды Косарева. Из его доклада на Х съезде комсомола. Примерно так, что вот у некоторых существует чиновничья вера в бумажку, во всемогущественную резолюцию. Можно горы бумаги измазать, испортить и вместе с тем ничего не сделать!
— Неплохо! – одобрил Валентин Гребешков, комсомольский руководитель 70-х годов, слова Александра Косарева, произнесённые более полувека назад.
*****
Посещение выставки уплотнило график рабочего дня директора.
Не отрываясь от телефонной трубки, Озолов кивнул вошедшей в его кабинет широколицей медлительной Вере Григорьевне Ячменевой, начальнику отдела сбыты. Жестом попросил её положить на стол сводку объёма готовой продукции, поступившей за сутки на центральный склад. Едва удержался, чтобы не поторопить Ячменеву более резким жестом. По телефону, без помех, Озолов хотел высказать секретарю обкома партии то, что не договорил на выставке:
— С контакторами положение безвыходное. В чем корень зла? Мне фонды на них выдаются поквартально. Директор завода-поставщика это знает и запускает крупными партиями, чтобы меньше было переналадок. Но квартальный план у меня разбит по месяцам; мне контакторы нужны не в конце квартала, а каждый месяц!
Черенцов громко, Озолов даже отстранил телефонную трубку, пообещал:
— Хорошо. Надо будет нам объясниться более детально. Я готов принять участие в расследовании этого вопроса. Не с позиции безвыходности, разумеется!
Уже отпуская трубку, Озолов упрекнул себя за сорвавшееся словечко «безвыходное», на которое секретарь обкома, любящий во всем точность, тут же ответил с иронией.
С досады Федор Николаевич хлопнул трубкой по рычажку.
— Кто потерял самообладание, тот все потерял! Французская пословица! – раздался знакомый бойкий голос.