Алтай больше не пытался подняться. Тяжело дыша, он глухо, по-человечески стонал и, вращая большими, умными глазами, беспокойно оглядывался на Иру. Она, боясь подойти к нему ближе, тихо всхлипывала сидя на корточках и всё шептала ему :
– Ну, тихо… Алтайчик… тихо… ну потерпи, ну не плачь….ну пожалуйста…
Мы с Сергеем, бледные и растерянные, стояли над ним в полном оцепенении, не в силах не только помочь, но даже просто пошевелиться.
Нам всем было по 7 лет.
Кровь из распоротого живота, уже почти не текла. Сухой, горячий торф не впитывал её, и она скатывалась по нему как ртуть. Страшно алая, с налипающим на неё мусором, она пробегала двумя узенькими ручейками наискосок через тропинку и, собираясь в одну лужицу, стекала на тёплый мох.
Алтай затрясся мелко и жутко. Две жирные, изумрудные мухи встревожено поднялись над ним, но потом снова сели на окровавленную шерсть и деловито забегали. Я закрыл лицо руками, упал на колени и заплакал.
Когда я немного успокоился, всё было кончено. Молча, бросив удочки и пойманных рыбёшек, оставив лежать его прямо на тропинке, мы кинулись к дому. Всхлипывая и задыхаясь от быстрого бега, падая и продираясь сквозь кусты, мы неслись, жалкие и напуганные, с одной только мыслью – убежать! Убежать как можно дальше, от этой густой, темнеющей крови, от застывших, полузакрытых глаз мёртвой собаки, и от страшных, суетившихся мух.
А дома, срывающимися голосами, плача и перебивая друг друга, мы говорили и говорили и говорили... О том, как мы, тайком от взрослых, решили пойти ловить рыбу на дальний пруд, и как взяли с собой Алтая, потому что боялись волков, и о том, как наловили окуней, и как шли обратно, гордые и счастливые. И как Алтай, прыгал вокруг нас и радостно лаял. И как потом, догоняя нас, он, со всего маху, налетел на торчащий из земли кусок старой, зазубренной рельсы от узкоколейки. И как страшно, как громко он закричал, и закрутился на месте, а потом упал, и, уже не вставая, смотрел на нас и долго, долго стонал...