От моего дома до Комарово несколько километров. Эта близость вяжет мои мысли. Словно подсолнух, я обращаю свои взгляды в том направлении. Там будто бы большая гора, призрачный край и другие, не такие как везде, люди.
Мой дом стоит на берегу реки. Деревянный дом, основательный и теплый. Крыльцом и верандой он повернут к лесу. Высокие ели и сосны подступают вплотную. В дождливую погоду, когда сумрак неба множится густой тенью, в доме тоскливо. Миру до меня нет совсем никакого дела. Реклама по телевизору здесь теряет всяческий смысл. От новостей, от их холодного и кровожадного огня, цепенеет воля. Но день наполнен всяческими делами. Они высасывают все время и силы. Ломит все мышцы. И в голове пусто.
Мои разнообразные дела, если задуматься, пропитаны ожиданием. Я жду кого-то, с той стороны. Для этого кого-то косится газон, колются дрова, строгаются доски. Из этих досок я делаю стеллажи. На стеллажах книги. Здесь же стоит кресло-качалка, сидя на которой можно смотреть в мансардное окно на то, как ветер качает верхушки сосен.
Вот так, закинув в печь сухие поленья, под тихое потрескивание огня, сидеть, покачиваясь, в тепле и тишине, неторопливо читать и вынашивать свой великий замысел.
Дрема одолевает меня, никого не дождавшись, я засыпаю. Давно пора бы уже перестать, но я летаю во сне.
В моем лесу под соснами волнами расходятся в разные стороны низкие чащи черничника. Уже к середине июля ягоды чернеют. Почти одновременно из земли вылезают подосиновики. Глаза застилает пелена, мне не хватает зоркости. Я часто моргаю, глотаю таблетки «Зодака», но дело, скорее всего, не в аллергии. Я просто приближаюсь к незримой границе между этим и тем миром, и мне нет туда доступа.
Я поворачиваю, хитрю, но скоро дорогу мне преграждает река. Я стою на высоком берегу, здесь выточенные бобрами острые пни и переломленные стволы старых осин. Я спускаюсь вниз и бреду вверх по ручью. Я знаю, что если держаться этого направления, то он меня выведет.
Там большое и холодное озеро. Огромные облака скользят над его поверхностью. Песок под ногами вдруг уходит, начинаешь плыть. Мошки тыкаются в глаза. Кусают в веки. Щуришься. В воде сияет заходящее солнце. Щука откусывает пальцы ног.
От воды тело склизкое. Ты уже не человек, а неповоротливый сом.
Ручей растворяется в болоте. Ноги вязнут в бледном мхе. Мне не пройти. Воняет багульником и тиной. От одиночества кружится голова. Вокруг очень тихо. Единственный звук здесь — это я.
У дома гомонят птицы. Иногда мерещатся их движения в ветках, но все-таки более отчетлив спутанный клубок их голосов. То и дело считая в течение дня кукушкино «ку-ку», свыкаюсь с мыслью о том, что буду жить вечно.
Водка у меня особая. Выдираю с грядки несколько молодых луковиц. Не тороплюсь, разжигаю костер.
Скамейка стоит над обрывом, берег из года в год отхватывает по куску моей земли. Тяжелые деревья, растущие у края, сползают вниз к реке, валятся набок. Огонь, разгораясь, печет лицо и руки. Я пью первую рюмку. Замираю. Крякаю.
Складки внутри меня немного разглаживаются. Костер, озаряя все, что поблизости, опаляет мошкару и комаров. Близкий лес погружается в черноту.
Небо отдает свет, медленно остывая.
А в Комарово люди приходят друг другу в гости, разворачивают припасенную загодя селедку. Пьют коньяк, чокаются рюмками на тонких ножках, разговаривают о Басырове и Генри Миллере. Ярко светятся веранды в каждой будке и каждом доме. У самого леса слышно, как кто-то самозабвенно стучит по клавишам пишущей машинки. Кто-то зовет Александру ехать с ним до Щучьего. Вдалеке свистит электричка.
Я сижу над обрывом, думаю о том, как это прекрасно, плачу свободно, без усилия, мне так хорошо.
Но вдруг с ужасом думаю, что, может, вовсе и нет в Комарово большой горы.
Отгоняю сомнения. Как же. Не может этого быть.
Снова кукушка считает мои «ку-ку».