Как известно, в сердце каждого пишущего дремлет демон романа.
Он и провоцируют homo scribens отбросить мелочную газетную рутину, и, наконец, высказаться веско и объемно, с возможными приятными рисками в виде популярности, денег и, быть может, посмертной славы.
И вот, кропавший модные колонки журналист вдруг обнаруживает себя за написанием объемной рукописи...
Но мы уже ни раз убеждались — успехи в журналистике/критике/филологии не гарантируют успеха в художественной прозе.
О том, стоило ли Линор Горалик поддаваться искушению — в этом обзоре.
Горалик, Л. Все способные дышать дыхание
«Дизартрия — это когда во рту каша, ты говоришь вроде, но все слова как из говна слеплены, и ничего невозможно разобрать - ну, признаемся себе, ты не говоришь, а воешь, ты пытаешься как бы связно говорить, а вместо этого уыааааааааауааааа, ы, ы, ыыыы».
Да, пора бы госпоже Горалик и признаться самой себе, что строчить колонки - не роман писать.
И что в финал «Большой книги» её взяли не за первый роман писательницы — прозаическое переложение «Всенощной звери» (2019), а за не связанные с литературой качества.
Если бы демон романа знал, какой невысказанный водопад обрушится на него из поэтического сознания Линор Горалик, не стал бы связываться.
Не без труда мы выясняем, что в мире книги случается некий «асон» - ужасная катастрофа, в результате которой на всей планете оседают города, планету тревожат ужасающие «слоистые бури» и «кремниорганические осадки», прекращает свою работу радиосвязь.
Людей мучит странная «радужная болезнь», вызывающая постоянные головные боли и глюки, что все животные Израиля научились говорить.
География очередной египетской казни - четыре континента.
Вы спросите, откуда я это знаю? Ответ: из графика на 36 странице.
Автор не случайно прибегает к графическим средствам — понять о ситуации из текста невозможно. График оказывается самой информативной и самой интересной частью книги.
Читателю еще ни раз покажется, что автор испытал на себе все описанные катастрофы, ибо шизофазия и остальная речевая патология в этом тексте проявилась не только в заголовке.
Быть может, это пёстрое словоблудие чем-то оправданно? Например, загадочной болезнью героев? Автора? Давайте посмотрим.
Тряся коленкой, Михаэль Артельман принялся писать коммент, дописал до «изволите полагать», заметил коленку, заставил себя выдохнуть и быстро скрестил ноги. Шестой пункт бесил его настолько, что он тряс коленкой(а это обычно только когда очень больно или уж если разозлиться до белизны).
Что, кроме ненужных па, даёт читателю это судорожное сведение ног? И зачем упоминать «дрожащую коленку» в рядом стоящих предложениях?
Седьмой, впрочем, тоже бесил. Особенно если считать, что ни шестой пункт списка, ни седьмой не имели никакого права на существование, поскольку реально зафиксированных феноменов было пять, а все остальное, по глубокому убеждению Михаэля Артельмана, было вовсе не признаками асона, а признаками неумения следовать формальной логике, отдавать себе отчет в происходящем, читать, что написано черным по белому, удерживаться от истерики — ну, понятно.
Нет, не понятно.... при чем здесь истерика?
Спасла коленка и то, что заставило Михаэля Артельмана обратить внимание на коленку: одна из участниц срача постила голосовые комменты, и автоматически TTS разворачивал их для быстрого просмотра таким образом, что получались тексты с неуловимой Илюшиной интонацией.
Опять эти коленки!
Ровно с той интонацией - припомнил Михаэль Артельман и немедленно затосковал, - от которой в мучительный период предразрыва он начинал дёргать коленкой: ...
Facepalm, facepalm...
... как бы рациональный разговор происходит у людей, как бы предлагают тебе «обсудить, или «выработать схему, по которой мы...», или «найти способ, чтобы друг друга не...», но в самом строении фразы обнаруживается нечто выматывающее, ноющее, делающее Мхаэля Артельмана во всем виноватым.
В этих фразах действительно обнаруживается нечто такое, что заставляет коленки читателя трястись от вины за то, в каком литературном преступлении он участвует.
А мы приняли тихого, взяли тачку
и отправились, котики, хоронить собачку,
и пока копали, пока топтали,
ничего, ты поверишь, не принимали, -
бо хоть мы и ели, кого хотели,
бо хоть и еб*ли, в кого попали, -
но ведь всё-то мы, котики, понимали,
всё-то мы понимали.
«Всенощная зверь», 2019
Это синдром Туретта… не героя, но автора, который из душной редакции газеты вдруг вырвался на просторы современной прозы и забыл от счастья о всякой умеренности.
Чернёнький котик, рваный котик, рыжий котик, испачканный в желтом котик, пыльный с ошейником тощий котик ждут, орут, чёрненький котик шипит, решается, уходит в бросок, подъезжает к хамону на липко грязном боку, всеми когтями впивается в темный копченый край, потом одной рукой серенького снизу вверх по лицу, когтём в ноздри, серенький котик орёт, глотает кровь, отшатывается назад, хамон подпрыгивает, верёвка соскальзывает с зубов, копыто стучит по асфальту, рыжий, испачканный в желтом котик воет, шипит, решается, длинно дугой выплёскивается из бетонного развороченного цветка, на руках делает несколько мелких шажков, орёт, ногами падает черному котику на лицо, ногами бьёт по воздуху, по летающим ошметкам жирного полителена, по глазам горелого котика, , пытающегося откусить от мякотки и бежать, правой рукой и ртом ухватывает почти оторвавшийся тонкий, скользкий от грязы шмат, ногами упирается хамону в бок, перекатывается, дергает, дергает, шипит….
Как вы поняли, предложение еще не кончилось…
Что это, если не тахилалия словесной плоти, засидевшейся в тесной клетке журналистики?
Сквозь запутанные лабиринты нарративов, непроходимые чащи деталей, и разжиженные болота образов мы, наконец, добираемся до идеи.
Проще говоря, заговорившие животные снова оказываются в центре этических вопросов. Мучимые радужными головняками в оседающих городах под кремнийорганическим градом люди снова оказались неспособны на эмпатию к животным…
И здесь всерьёз начинает казаться, что Линор Горалик сговорилась со Служителем
Но, к сожалению для авторов, ни кошки, ни жирафы, ни собаки не заговорят даже если их поселить в Чернобыле. Для осознанной речи нужны тысячи и тысячи лет последовательных изменений структур мозга и гортани, которым уже не суждено произойти из-за того, что эти животные прочно заняли свои экологические ниши. Речь для них такой же противоестественный и не нужный атрибут, как для человека крылья.
Читателю потребуется геркулесов труд, что бы понять эту идею, ибо с отчаянным криком «SOS» она тонет в логорее из «безупречных рукопожатностей», «адреналиновой тряски», «понарошечного апокалипсиса» и «мутной воды собственного бессилия». Последнее — об актуальных писательских навыках автора.
Словом, вместо того, чтобы мучить себя, взгляните на эту цитату и вы получите полное представление о том, как написана книга.
«Пляшущая оргийная сутолока начинает меня злить, раздражая в душе своим нахальством того Цербера, который прикован, как у врат ада, к чувствам моего человеческого достоинства крепкими цепями нервов, присущих каждой человеческой шкуре»
Так вы получите полное представление о книге.
Досадно, но демон романа просчитался. Одержимая им Линор Горалик разразилась патологически нечитабельным сумбуром.
Но там, где появляются даже небольшие деньги, заводятся бесы и пострашней литературных... Имя им — политика.
В этом случае у Линор Горалик сразу две группы-поддержки: блюстители хвостато-мохнатых интересов и развращенный литературными экспериментами бомонд, в кругах которого мнение Горалик очень ценится.
И у первых и у вторых в жюри «Большой книги» завелась влиятельная поддержка.
Не согласен? Составить свое мнение о книгах ты можешь здесь:
УЛ. СОВЕТСКАЯ, 6, НГОНБ, ОТДЕЛ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (203 к.).