Глава вторая
Часть первая
Вообще Пряхин давно свыкся с мыслью, что он из той непутевой породы людей, которые постоянно по¬падают в «истории». То он, не дожидаясь ветеринара решил обработать рану на ноге у племенного колхозного жеребца Грома, и этот Гром, лягнув в благодарность угодил прямехонько в ключицу. С этой «благодарностью» настрадавшись больше месяца, он твердо решил искусством врачевания животины никогда не заниматься. То, проходя по мосту через речку и услышав, как внизу жалобно визжит брошенный кем-то щенок, полез за ним в воду, — и это в середине декабря, в двенадцатом часу ночи... В темноте он щенка потерял, а пройдя метров двадцать по воде и на повороте выбравшись на берег, увидел, что тот самостоятельно добрался до суши и сидел теперь рядом, скуля от холода и пережитого страха. Сам промокнув до нитки, он принес его в дом, принес за пазухой, согрел, накормил и... лег, с воспалением легких, опять в больницу. А щенка — назвал Горемыкой, и тот вырос в хорошего, большого и верного пса. Воды, правда, с того дня жутко боялся.
Да мало ли с ним еще чего бывало, что доставляло его тихой и доброй Ольге лишних хлопот и страхов... Самого же Пряхина такие происшествия вовсе не смущали, наоборот, давали ему пищу для постоянных над собой шуточек. И весь вид его говорил, что если и был у него океан всяких неудач, то они его в рог не согнули и что к ним он привык, как привыкают к беспокойным соседям.
...В больнице их осмотрели, ощупали и — оставили... Врачей Пряхин уважал еще с войны, а вот больниц не любил. В больницах всегда присутствует какой-то неповторимый больничный запах, который он переносил туго. Запах этот нагонял смертельную тоску, поэтому он, характером от природы веселым, с чертиком, и вообще будучи мужиком живым и подвижным, переносил больницы плохо, всегда просился домой, правдами и неправдами ссылаясь на распрекраснейшее свое самочувствие.
Вот и теперь, слушая, как сопят и постанывают во сне соседи по палате, чувствовал, как на него накатывается волна тоски, но сон — верный врачеватель душевных недугов —не дал подступиться этой волне к широкой душе Пряхина, сомкнул его веки и упокоил до следующего дня.
Утром Пряхин сидел на койке в ожидании рентгена, глядел в окно, нервно барабанил по тумбочке пальцами. В боку побаливало. «Печенку зашибли, кажись, — размышлял рассеянно, — чего доброго расхворает меня... Опять, выходит, невезуха на меня вышла».
Окно выходило в больничный двор. Молодая зелень весны лезла в стекла, дразнила тоску, манила свежестью. Птички-пичужки сплетничали меж веток, радуясь воле, солнцу и заигрывающему с ними легкому ветру. В открытую форточку были слышны их посвисты с прищелкиванием, трели с переливом и всякая иная голосовая фантазия, — даже безголосые воробьи чирикали как- то не так, по-особенному. Жизнь продолжалась размеренно, вяло повторяясь предметами, явлениями, их свойствами, связями и отношениями. И кто знает сколько времени она так бы и продолжалась, если бы глядел Пряхин на нее с другого места, с другой стороны или другим глазом...
Вдруг из окна больницы, этой вынужденной обители немощных, из того самого окна, откуда он только что глядел и видел не очень-то уютный уголок больничного двора, увидел он — увидел как-то разом — нечто такое, чего никогда не мечтал увидеть, да и мечтать не догадался бы. Увиденное было чем-то еще не осмысленным им, простым глазом не видимым, но в то же время — с его места просматривалось даже объемно, будто сейчас только, отсюда, дано было увидеть это удивительное, на миг поданное для осмысления. Окно, которое много лет было обыкновенной прозрачной перегородкой, соединявший унылую замкнутость больничной палаты с вольной бескрайностью пространства, вдруг стало для него той самой редкой точкой, с которой увидел он выхваченную из тьмы вечного, великого, ни взором, ни мыслями неохватного, — увидел частичку или, как больше глянулось, грань... бытия... Он не мог еще утверждать и клясться, но уже мог самого себя убеждать, что эта грань была именно бытия, а не чего-либо другого. Он даже глаза прикрыл, чтобы получше рассмотреть это ниспосланное ему чудо, а когда открыл, то не узнал себя 'в себе до такой степени, что захотелось посмотреться в зеркало. Зеркала не было, пришлось ущипнуть ногу.
Нога была его, все было при себе, и это был он сам, но, несмотря на это, кто-то новый зажил в нем, хоть пока и несмело, озаренно теперь представлявший себе это бытие, его форму — оно было многогранно, и заманчиво и беспокойно переливалось перед ним всеми существующими красками. Озарение не исчезло и тогда, когда он от окна оторвался и удивленно повел глазами по занятым больничным койкам, по свежебеленным стенам, по столу, на котором лежали чьи-то лекарства и стояли в стакане два термометра...
Их нехитрое назначение заострило на себе внимание. Они стояли здесь, чтобы показывать живое тепло тела. Но теперь их назначение скользнуло в со-знание в форме далеко не упрощенной и не наивной, хотя и чуть путаной. «Не все живое греет, — заключил он. — Привыкли думать, что мир наш греет только солнце и нутро земли... Когда-то, может, и хватало этих двух великих кочегаров, чтоб согреть его... А сейчас одного их тепла так мало...
Мир греть долины и люди, каждый из них. И для того, чтоб греть его, каждый гореть должен, а не тлеть откатившейся головешкой. Без их горения остынет мир, облупится окалиной, и закроет землю осевший пепел войн, заглушит собой и ее тепло и тепло солнца, обречет их на бесплодие, и не станет места на земле, где бы ютилось живое существо. Всё в природе,— размышлял он дальше, — начиная с дикой и кончая цивилизованной, создавалось для живого. И только чуть-чуть, в самом конце, для уже неживого. Для живого — полная чаша надежды на всю жизнь и... только чуть-чуть неминуемости, обреченности в конце ее... Для живого растили хлеб и для живого отливали пулю, для живого строили дом и для живого начиняли бомбу адской силой, для живых стелили брачную постель — и... точили штыки для будущих их детей... И только в самом конце—чуть- чуть места для неживого: одному в земле, другому под солнцем в окопной степи... И всем — в памяти. Всем: и тем, кто пулю отливал, и тем, в кого она попала... Одним только — память проклятая, другим — святая...»