Она живет на втором этаже в комнате с балконом, выходящим на широкий, но пустынный проспект. Машин здесь мало. Иногда появляются редкие прохожие, но это жители соседних домов. Она живет одна. Но есть кошки. Сложно сказать, сколько их. Они приходят и уходят. Она бросает им с балкона какую-то странную еду: мокрый хлеб вперемешку с костлявой рыбой. Кошки, прыгая с распределительного щитка, который прямо под балконом, могут забираться наверх в комнату, но чаще извиваются внизу, задрав морды вверх, мяукают и отпихивают друг друга. Раз в день женщина выходит из дома и идет в выцветшем домашнем халате к метро, кутаясь непрестанно, но халат то и дело распахивается, видна тусклая серая кожа, торчат руки тонкими ветками, на ногах домашние тапочки, вышитые золотой нитью, с загнутыми на восточный манер носами, придающие всей ее фигуре еще более неприкаянный вид. Женщина идет в аптеку, и ей, зная ее, протягивают настойку боярышника. Она кротко берет бутылочку и, отойдя от окошка, сразу же делает несколько маленьких глотков. Красные пятна растекаются по ее дряблым щекам. Взгляд становится чуть менее лихорадочным. Так прячется отчаяние. Отчаяние, которое уже потеряло силу или же в своей постоянности затвердело, как истоптанная земля, и только цепляются, словно трава на асфальте, пучки каких-то мыслей, обрывки чувств и воспоминаний. Женщина бормочет что-то, губы расплываются, но едва ли это можно назвать улыбкой.
Выходит из аптеки. Стоит у метро. Склонив голову, плачет. Ей подают, но обычно очень мало. Ее просто не замечают, дают деньги не от сострадания, а, быть может, потому что в карманах накопилось слишком много мелочи. На это она и покупает костлявую рыбу кошкам и на оставшиеся деньги живет.
Комната ее покрыта пылью, летящей с проспекта, вещей мало, они все какие-то обездоленные, осиротевшие, словно вывезли всё, а их почему-то оставили, пустые книжные стеллажи с редкими книгами забытых советских писателей, фарфоровые статуэтки стоят неприкаянно. Посредине комнаты пустой деревянный стол. Вернее, не пустой, а голый. Ни вазочки с пусть сухим, но цветочком, ни кружевной салфетки. Ничего. В углу — застланная постель, вся в кошачьей шерсти, словно в белесой плесени. Кажется, что на ней давно уже никто не спал. Комната словно покинута, в ней совсем не чувствуется человеческого тепла и присутствия.
Сторона северная. Только к вечеру в комнату заглядывает солнце, женщина сбрасывает оцепенение, что-то начинает говорить кому-то вполголоса, вкрадчиво объясняет. Выходит на балкон. Она не зовет кошек, но они сбегаются со всей округи. Но сегодня кошек нет. Женщина смотрит вниз в недоумении, всматривается на противоположную сторону проспекта, во дворы — кошки не бегут.
Но вдруг она забывает про кошек, в удивлении вскрикивает, не в силах поверить собственным глазам, смотрит на что-то внизу, исчезает с балкона, бежит из комнаты вниз, выбегает на мостовую, падает на колени и обнимает что-то невидимое, гладит ладонями воздух, словно чьи-то щеки, как будто какого ребенка, она прижимает его к себе, не переставая что-то говорить и плакать; когда немного успокаивается, замолкает, слушает, кивает, не переставая гладить невидимые щеки и ласкать по голове. Улыбается…
Она идет по пустынному проспекту. Воздух наполнен солнцем и пылью. В ее руке словно зажата другая маленькая рука, выцветший халат все время распахивается, она придерживает его другой рукой.
Кошки орут под балконом, но никто не выходит на их крики, они лезут наверх. Кусают неподвижные застывшие пальцы.
А я веду маму на небо.
