Такой бури как та я больше никогда не видал на своем веку. Ветер завывал c неистовой силой, а снегопад был такой плотный, что казалось будто ад обрушился на бренную землю и сметет с лица земли наш маленький монастырь. Мне и брату Лукашу выпало в ту ночь дежурство у ворот в маленькой башенке, разведя огонь в очаге мы молились, чтобы бог помог нам прожить эту ужасную ночь.
Около полуночи из лесу стал раздаваться страшный вой, и, как мне показалось плач младенца, а спустя какое-то время мы увидели человека бегущего из леса в направлении монастыря.
Человек подбежал к воротам и стал стучать и молить впустить в обитель. По голосу мы поняли, что это девушка и это поставило нас в тупик, потому что по всем правилам, ни коим образом в мужском монастыре не может быть женщин. Но тут брат Лукаш посмотрел на меня и сказал: "Конечно, мы не имеем права впустить ее в обитель, но скажи мне, сколько жизней унесла эта война? Сколько еще должно погибнуть людей, неужто мы не христиане? Неужто дадим божьей душе сгинуть в такую метель? Пусть меня накажут или изгонят, но я впущу ее".
Я согласился с ним, и мы открыли ворота. Если бы я знал, что будет дальше, не знаю точно, как бы поступил в тот момент.
Девушка была истощена и сильно напугана, мы отвели ее в нашу комнатку в башне и усадили рядом у огня. На вопросы она не отвечала, а к предложенной еде не прикоснулась, у нее был шок. Девушка прижимала к груди небольшую сумку, напоминавшую небольшой сверток. Вдруг из свертка раздался детский плач.
Я попробовал взять из ее рук дитя, но она еще крепче прижала его к груди. Тут вмешался Лукаш и начал ее уговаривать: "Милая, не бойся мы же божьи люди, дитя не обидим. Разреши хоть одним глазком посмотреть на христианскую душу. У меня когда-то тоже были дети, девочка и мальчик, - Лукаш вздохнул, а потом продолжил все тем же спокойным голосом, - У нас есть теплая чистая ткань, может мы его перепеленаем?" - девушка посмотрела на него, казалось совсем осознанным взглядом и перестала прижимать сверток к груди, но когда Лукаш протянул к ней руки, как будто испугавшись вновь прижала его к груди.
"Как тебя зовут милая? Я вот Лукаш, а это мой брат по вере - Матей, - представил он нас и подсел к ней поближе, - Брат, налей нам чего-нибудь горяченького, - он посмотрел ей в глаза и спросил, - Ты не против, если я посижу рядом с тобой? - девушка ничего не ответила, но убедительно кивнула"
Лукаш не просто так попросил горячего, издревле монахи готовили успокаивающий чай на основе чабреца и еще нескольких трав, коих я уже и не помню. Заложив все необходимое в котелок, я налил воды и поставил на огонь.
Лукаш уговорил девушку выпить отвар и уже к утру она потихоньку начала приходить в себя, зарыдала. Он по-отечески обнял ее и успокаивал. Спустя какое-то время девушка совсем успокоилась и все-таки разрешила ему посмотреть сверток. Там действительно был ребенок - мальчик и умирающая переломанная кошка.
Мальчик весь горел, видимо переохладился. Лукаш быстро перепеленал его, а я стал готовить другое снадобье - от жара.
За этим занятием и застал нас настоятель. Он чуть в обморок не упал, увидев девушку, затем побагровел и покрыл нас не то, чтобы мирскими, а стыдно сказать какими словами. Мы, ничего не тая рассказали ночную историю, а он немного смягчился, увидев ребенка. Спросил нарочито сурово: "Как дите? - Не очень, жар у него, - тут же ответил Лукаш. Настоятель, откинув свою привычную чинность подошел к мальчику и потрогал лоб, затем сказал уже совершенно другим по человечески обеспокоенным голосом, какого мы от старика никогда не слышали, - Что же вы остолопы его тут то держите, немедленно несите его в теплые кельи душегубцы! - он подошел к девушке и спросил вежливо, - Как тебя зовут дочь моя? - она умоляюще взглянула на него и произнесла, - Мария, - настоятель сочувствующе посмотрел на нее и произнес, - Вот что Мария, вас с ребенком разместят и накормят, постарайся поспать. За дитем мы присмотрим, а потом уж и решим, что делать, - Мария с благодарностью взглянула ему прямо в глаза, он аккуратно по-отечески коснулся ее плеча и добавил, - Спи спокойно, мы вас не бросим".
Девушке отвели отдельные покои, подальше от остальных послушников, которые располагались в одной из пристроек монастырских стен, а уход за ней и ребенком доверили Лукашу. Мальчик вскоре поправился, монахи за долгие годы поднаторели в изготовлении разного рода отваров и настоев. Женщина ни с кем, кроме Лукаша не шла на контакт, из своей комнатушки тоже не выходила. Он то и назвал ее имя - Мария. Настоятель периодически приходил справится о здоровье ребенка, по долгу сидел, поглаживая его по маленькой головке, дите тянуло к нему свои маленькие ручонки, а он удовлетворенно и тепло усмехался в седую бороду. Настоятель то и дело пытался поговорить с Марией, но ничего не выходила, девушка даже не поднимала своих глаз. Она так и не назвала имени ребенка ни Лукашу, никому либо другому.
Зимние деньки тянулись своим чередом, монахи были заняты молитвой и работами по восстановлению монастыря. Внутри святилище обросло высокими деревянными лесами, там шла работа по восстановлению старинных фресок. Одна из комнат была отведена специально под библиотеку, там несколько братьев с утра до вечера переписывали тексты священного писания.
На очередном дежурстве я разговорился с Лукашем о странной девушке и о том, что будет с ней весной. Ведь по всем правилам, нахождение в мужском монастыре для женщины категорически запрещено, мы гадали, как поступит настоятель, когда растают снега и застучит по крыше первая капель.
В котелке бурлила вода, Лукаш налил себе кружку и внимательно посмотрев на меня произнес:
- Я отправлюсь с Марией из монастыря, нельзя бросать ее с ребенком в разоренном войной краю одну. - он сделал глоток из кружки и посмотрел вдаль, на белую равнину, ограниченную с трех сторон лесами, я немного помедлил и взял его за плечо:
- Лукаш, опомнись. Вдумайся брат, что ты говоришь?! Ты поклялся служить господу нашему. - он дернулся и посмотрел на меня, каким-то странным взглядом, такого раньше не замечал за ним. В бледно-серых глазах его сверкнул огонек, не добрый и полный страстей земных, он продолжил:
- Что мне бог друг мой? Где был бог, когда семь лет назад разбойники убили мою семью? Я знаю, что могу тебе доверять, потому и говорю так откровенно. Как только сойдет снег я возьму Марию с ребенком и уйду.
Я кивнул и повисло молчание, в очаге потрескивали сухие поленья. Наконец он, не выдержав тишины спросил, меняя тему:
- Ты заметил, что в лесу больше никто не воет?
Его предыдущие слова поставили меня в тупик, и я непрерывно думал о его возможном уходе из послушников. Не поняв его вопроса, я переспросил:
- Кто воет?
- На болотах кто-то по ночам страшно выл, так теперь тишина
С ним нельзя было не согласиться. Каждую ночь на болотах творилось что-то жуткое, около трех часов ночи поднимался ветер и раздавался вой, настолько жуткий, что кровь стыла в жилах. Монахи боялись даже смотреть в сторону леса по ночам, так как там, на самой опушке в темноте то и дело показывались странные тени. Их нельзя было рассмотреть, но казалось будто нечистое воинство подбирается и окружает стены, смотрит прямо на тебя, в ушах начинает звенеть, а в голове слышится какой-то дьявольский шепот.
Вскоре, морозы отступили. До весны было еще порядком, но все же в воздухе уже чувствовалось ее приближение. Освященный ручей, из которого монахи набирали воду уже немного обнажил свои берега, прежде скованные огромными ледяными наростами. Частенько светило солнце, заливая небольшой монастырский дворик своими теплыми лучами.
Спустя месяц пребывания Марии в обители заболело сразу трое монахов, слегли они быстро. Недуг сопровождался кишечной болью, жаром и кошмарным бредом свидетелем, одного из которых я стал.
Настоятель назначил меня следить за больными. Однажды я обмывал одного из братьев, вдруг почувствовал, как он неожиданно сильно схватил меня за руку и приподнялся с лежанки, посмотрел на меня. Он открыл веки, но зрачков не было видно. Он начал говорить, не своим каким-то другим, не знакомым мне голосом: "...in malum interius...non est deus...in malum interius...non est deus...in malum interius...non est deus. - на мгновение затих, а затем закричал так громко и страшно, что казалось его гортань разорвется, - Страшные муки ада ждут клятвопреступников. Когда под жертвенным ножом погибнет агнец и растрескается плоть детоубийцы. Умрет один и восстанет другой, имя ему - Молох. И прийдет он мором на земли эти. Окруженные злом, не спасется никто. Обречены! Все вы обречены, когда священное место будет осквернено дважды, восстанут слуги забытые и придут к нему на поклон, бессмысленные и беспощадные. Здесь больше нет бога. Спасайтесь...agnos ad victimam...agnos ad victimam ...agnos ad victimam ..., - он отпустил мою руку, на глазах его тело слабело, и он терял сознание, его слова затухали, а страх пробирался глубоко внутрь."
На наше счастье, внезапную вспышку болезни удалось достаточно быстро вылечить. Настоятель, пытаясь узнать причину кишечной инфекции приказал сначала осмотреть все продукты, а затем отправил нескольких служителей вверх по течению ручья, где был обнаружен разложивший и промытый до костей ледяной ручьевой водой труп лошади. Немедленно было приготовлено необходимое количество отваров и вскоре лазарет опустел.
На меня произвели очень сильное впечатление слова сказанные в бреду одним из больных, каждую свободную минуту я думал о том, не пророчество ли это. Однажды я поднялся к настоятелю и все ему рассказал, он внимательно меня выслушал и ответил: "Мы должны опираться на нашу веру. Господь защитит нас". Было что-то в его взгляде и в голосе, некая тревога. Мне показалось, что он догадывается о чем-то, а мои слова лишь подтвердили его опасения. С тяжелым сердцем я вышел из покоев настоятеля.
Маленькая кошечка, которую принесла Мария тоже выжила, ее выходили, но ее кости срослись неправильно и она осталась изломанной, в ее движениях потерялась кошачья грация, при ходьбе она медленно переваливалась с лапы на лапу. Самое удивительное было в том, что она не подходила к Марии шипела и урчала, не приближалась даже к двери ее комнатки. Мы сначала подумали, что она дикая, но кошка ластилась и любила находиться в компании людей.
Лукаш все чаще наведывался к Марии, для меня и остальных было совершенно очевидно то, что он питал чувства к этой женщине.