Глава первая
Часть пятая
Прильнула и она коротко вслед за Крестным, поцеловала сдержанно с горящей зеленью изумрудных, восхищённых глаз, очаровательная и манящая... Господи, как же любил, как желал её!..
Выставил на стол вино, консервы, шоколад, коробку конфет, только теперь смутившись от того, что не купил цветы.
— А это вам, Крестный, подарок! — достал и подал тому большой, многолезвийный, складной нож. — Американский! Трофейный... Нож американских рейнджеров... Только его и смог через таможню протащить. Даже для Оли подарка нет...
— Ух ты! — разглядывая подарок, восхищался тот, польщённый. — Добрый ножик — угодил! Угодил, Ванька!! Ты надовго к нам? Чи як?
Уже за столом неохотно поведал им истинную причину побывки.
Глядя на него во все глаза, на награды его, — медаль «За отвагу» в ряду с двумя Орденами Красной Звезды, — на загорелое, обветренное лицо его с сине-голубыми глазами, она, мысленно возвращаясь в прошлое, наблюдая его раннюю мужественность и красоту, теперь — красоту возмужавшую, заматеревшую, переходившую в красивую мужественность редкой породы. Заметный шрам на лице, от брови к щеке, совсем не уродовал лица его, наоборот, придавал внешности притягательную значимость. В нём был замес удали и благородства, замес тихой, напряжённой вдумчивости и круто заряженной энергии, готовой, казалось, для взрыва, отпора и мятежа.
Теперь он выглядел далеко не младше её, даже не ровней в возрасте — испытания придали ему старшинство. В него невозможно было не влюбиться, его невозможно было не любить, невозможно было и не желать его. И страшно было подумать, что он уже убивал людей там, на Востоке, и страшно было представить его убивающим. Но ещё страшнее было представить, как могут убивать его...
Разговор не вязался, не клеился. Затевать, повторяясь, такое же повествование, как у Станичникова, не хотелось. Видя, как поедает огонь их глаз друг друга, жарясь в этом огне меж ними, Крестный стал неловко покашливать, покряхтывать, да и потянулся за бутылкой, как пожарник за огнетушителем. Не пытаясь использовать штопор, тремя ударами по донышку выбил пробку, налил им и себе:
— Эх, жалко, Ванька, жалко, крестник, шо ехать мене надо! И по¬балакать некогда, хоть и охота... За рулём я, однако ж выпью за тебя, крестник! Бог не выдасть — свиня не зъисть... Будем жить, сынок, а гады хай подохнуть!
И, лихо кинув в грудь стакан вина, поморщился, утирая ладонью усы:
— Компот бабский! Водочки бы с тобой попить... Ну да не последний денёк чай живём — попьём ещё. А я, стало быть, поихав до хаты. Крест мой носишь, Ванька? — пощупал он его грудь под тельняшкой и заулыбался, довольный. — Береги его. И он тебя убережёть.
На пороге Крестный обнял его как-то слишком уж продолжительно и грустно заморгал единственным глазом, оторвав, наконец, свою мощную грудь от груди его, сказал напоследок — так, чтоб слышала и Лоли:
— А меж любовью и войной одна ещё разница паскудная есть: с одной жить трудно, а с другой — тяжко!.. — И вышел на костылях, запретив провожать его.
Ещё проходя по прихожей, видел, как хлопоча у стола, Лоли мимоходом снимает халат, оставаясь в красивом чёрном платье, обнажавшим её атласно-бархатные плечи, шею и верх груди. В её движениях, взгляде, в манере говорить, раздеваться и одеваться — во всём, как и раньше, была сладостная, манящая загадочность, избранная для плавного перехода в блаженную беспечность.
— Ну, иди ко мне, Ванечка... Давай теперь вдвоём выпьем, — держала она в руках два бокала с вином. И, стоя, выпила первой, чокнувшись мелодично звякнувшим хрусталем, и замедленно поцеловала в губы. Коснулась его виска, шрама возле него:
— Ты был ранен?
— Пустяки, — произнёс так же тихо, как и она, почти шёпотом, беря её руки в свои и целуя ладони. — Как ждал я такой минуты... Если бы только знала, как...
В один миг обвила его шею змеями обнажённых рук, обжигая дыханием желаний, целуя в губы непрерывно и прерывисто, — и вот уже ласкал поцелуями тепло её плеч, шеи, груди... И она, запылавшая, мгновенно детонирующая на ласку, уже жадно срывала с него форму, увлекая к тахте и ложась под него... И узнавал, узнавал, узнавал агрессивную страсть её, искушавшую в пылу эротических покушений, и ощущал, ощущал этот неповторимый, родной, живший с ним даже в пекле пустынь, запах тепла любимого тела, — и изнывал от влекущей наготы ног её, раздевая и боясь порвать мешавшие одежды доступной... Как вдруг в соседней комнате, за закрытой дверью, заплакал, зовущий из одиночества, ребёнок...
... Оба замерли в объятиях друг друга.
Пылавшая лицом, отстранилась и засмеялась от того, как округлились глаза его, а следом изогнулась, дрогнув в удивлении, длинная, прямая бровь:
— Ну вот, Ванечка... Пора кормить дитя мне...
— К-какое дитя?! — еле выдавил из себя вмиг пересохшим и ставшим Деревянным языком.
— Да такое вот — живое... — продолжала смеяться она, поднимаясь и направляясь туда, где плакал ребёнок. Тут же вернулась с ним на руках. Присев напротив, выпростала грудь и стала спокойно кормить, исподлобья поглядывая на отца этого дитя, которому вряд ли дано будет узнать такое про себя...
