Из-под нерабоче-тамбурной двери пробивался тёплый свет — солнечный, рыжий. С рабочей же стороны свечение было холодным, лунным — именно тем, что несколько минут назад сделало головы и пятки спящих-храпящих причудливыми тварями.
Взвешивать (очевидные) «за» и (сомнительные) «против» Галайкин не стал. Тем более, что у него имелся «перегарный» carte blanche — вечером они выпили с женой по бутылке пива (вернее, два-один в пользу мальчиков — ему позволили «повторить»). Конечно, вначале супруга заворчала: «Не на курорт едешь!», но через минуту поддалась уговорам — согласилась с мужем, что мужик без амбре вызовет подозрения. У таможни, погранцов, или кто там ещё будет шастать. Почувствовав подвох — не мог «зелёный свет» зажечься так быстро — Галайкин подумал было, что жена не разрешит ему пить сразу: «перед границей и накатишь, чтобы дух свежим был» — но, нет, — попросила открыть, чокнулись горлышками. В общем, можно добавить ещё — и без последствий («социальных», как говорил его брат), даже если «благоверная» проснётся: «Сам удивляюсь — до сих пор в горле вкус стоит, хрен знает, с чем сейчас пивас бодяжат». И Галайкин устремился на «срiбне сяйво».
Проводник не спал — ютился за столиком в тесном купе, поджатый со всех сторон: грузным распределительным щитом (с лампочками, манометрами, тумблерами и розетками), шкафчиками «под дерево» с утопленными ручками, натёртой до блеска раковиной, кряхтящим холодильником и торбами-на-пивтонны — куда уж без них: набитых до бесформенности, давящих одна одну и наваливающихся друг на друга, светящих золотистыми и серебристыми «фиксами» в молниях-ртах — казалось, что ещё секунду назад они ругались, спорили, толкались – пока их не спугнули случайные свидетели.
Мужчина листал газету — «Арфин» или какой-другой вестник того же самого, — и пил чай. В стакане плавало сразу несколько лимонных долек — собирал их что ли из вернувшихся от пассажиров стаканов? И подонок себе сливал — чтобы уж совсем безотходное.
— Миру-мир! — резво выдал Галайкин невесть откуда всплывшее приветствие. И подумал: а если бы служебное было закрыто? Решился бы он постучаться в отдыхо-спальное?
— Свиту — свит, — отозвался проводник. Просвистел — «денег не будет», — будто по-английски: «sweet to sweet». И убрал прессу — свернул в несколько раз и придавил стаканом.
— Можно водки? — прозвучало ещё одно бодрое-непонятное, словно кем-то внушённое. Галайкин ведь планировал взять пива — одну бутылку — и даже не задумывался о других комбинациях.
— Куфу? Шкалик? Чарку? Чекушку? Штоф? Полуштоф?
— Стакан, — опешив от разнообразия объемов, пролопотал пассажир.
— Сто грамм? — спросил проводник.
— Да, — подтвердил Галайкин.
— Водки — нет, — отрезал вагононачальник. И сразу же, не дав пассажиру опомниться-возмутиться («К чему тогда совхоз городить было с пинтами?» — если не хуже), затараторил: — Мадьярская шутка. Любят они так: могут с полчаса с тобой протрындеть — о погоде, о томасём — а потом, как бы между прочим, выясняется, что и купальников у них нема, и паяльники твои им нафиг не нужны. Зато разговор!
Проводник отхлебнул чаю и стукнул подстаканником по столу.
— Но я — не венгр, так что... — он ткнул пальцем в одну из сумок. — Есть дубовая.
— Настойка? — на всякий случай уточнил Галайкин.
— Крымская, своя, — ответил проводник. — Градусов побольше, но цена та же. И пьётся — ух! И мягче, мягче, мягче... Теплее.
— Давайте!
Наливая дубовую, проводник запел, старательно изображая блатной прокуренный голос — неприлично громко для столь позднего часа:
«Когда бы умер я,
Ни двое и ни трое
Уже не пили бы настоечки гиркойи
В одной компании со мною».
Перед тем, как вручить стакан Галайкину, он с ловкостью Копперфильда вытянул откуда-то кусочек чёрного хлеба — полудольку — и положил её сверху. Словно покойнику.
Впрочем, пассажир не сконфузился — похоже, даже обрадовался. Лёгкая-не-лёгкая, а сорок-плюс без закуски могут и обратно полезть.
Сперва Галайкин чуть пригубил. Так учили на дегустации: грамм десять, не больше — прогнать по всему языку — от «сладкого» кончика до «горького» основания. А затем: «можете выплюнуть» — но, конечно же, не захотел — ни тогда, ни сейчас.
Настойка оказалась и впрямь замечательной — с двойным (или даже тройным-четверным) дном: не ударила в нос и не обожгла горло, как это было бы с водкой, — крепость проступила мгновение спустя (нет, не просто «полоскалка» для дёсен) и утонула во внезапном разнотравье: шалфее, анисе, ромашке, чабреце, волошке — Бог знает чём ещё: кислом, терпком, мятно-холодном. Не дуб, а целая дубрава.
Галайкин одобрительно кивнул, залпом выпил остаток, кивнул ещё раз и заел хлебом.
— Пивасика бутылочку возьми на запивон, — предложил проводник. И со знанием дела простимулировал покупку: — И хрен с ним — снимай себе матрас без постельного.
— Давай! — с набитым ртом ответил Галайкин.
Подписывайтесь, комментируйте, ставьте лайки и скачивайте мои книги на ЛитРес и Ridero.