2513 г.
.
Звонка, что ли, нет…
Нет, снова барабанят в дверь. Сильно. Отчаянно. Распахиваю, вот, блин, даже не посмотрел, кто, сейчас ввалятся какие-нибудь охотники за микрочипами, пиши пропало…
Вваливается мальчишка, сует мне в руки серебряный крест и еще что-то, чего ты мне суешь, я из этого стрелять не умею…
- Чего тебе?
- Я к вам от этого… от этого…
- От кого?
- Ну, от этого самого…
- У нас таких на Земле десять миллиардов. А если по солнечной системе брать, то и все тридцать.
- Да нет… от этого… - мальчишка расставляет руки, показывает очень толстого человека.
- И… чего?
Что случилось, вроде бы не время, вроде бы месяц назад обряд провели, все при всем…
- Выезжайте… в Мёльбурн. Ну, не в новый, а в старый, который сейчас заброшенный стоит…
- Да что случилось-то, ты мне объяснить можешь?
- Он… этот… - снова расставляет руки, - это… просил передать…
- Да чего такое?
Мальчишка говорит. Плохо понимает, что говорит. Зато я понимаю. Хорошо понимаю. Рушится мир…
Неужели…
.
2013 г.
.
- Землекопы есть?
Поднимаем руки. Все. Разом. У нас тут все есть, и землекопы, и маляры-штукатуры, и массажисты левой пятки, и космонавты дальнего плавания. Кто прикажете, те и будут, деньги-то нужны…
Здоровый толстяра оглядывает нас, как породистых лошадей, вот-вот полезет смотреть зубы и щупать мускулы. Потом накинет уздечку и погонит домой.
Ходит. Выбирает. Показывает пальцем, ты, ты и ты, нет, во-он ты, долговязый… ёкает сердце, меня взяли, мне бы радоваться, денежки зазвенят, почему на душе так, будто меня на заклание выбрали…
А почему… а по кочану. Да по капусте. Только что травили жуткие байки, как приходил каждый день на биржу черный человек, набирал работяг, а на следующий день опять приходил, опять набирал, и больше этих работяг никто не видел… и так рассказывал тощий старичишко эту байку, что хрен пойми, правда или придуривался…
- Айдате, парни… денег заработаете… покушаете… полопаете… - толстяра недоверчиво смотрит на меня, - здоровье-то у вас ничего?
- Лучше не бывает.
- Да правда что…
Снова мерзехонько холодеет спина, зачем про здоровье спросил, вот счас выведет нас всех, затащит в какую-нибудь конуру, тряпочку с хлороформом в морду сунет, и проснемся мы без левой почки… если вообще проснемся…
- Чего, парни, паспорта есть?
Неприятно колет пальцы. Показываем свои фотоальбомы с одной маленькой и страшной фотографией, крепко держим, чтобы не выхватил. А то пиши пропало… а потом придет письмо, на вас висит кредит, стопицот зеленых, не заплатите, пойдете по миру с сумой.
- Ну, поедемте… яму там выкопать надо… - толстяра открывает дверцу неказистой машинешки, даже не успеваю разобрать марку.
- Кого хоронить будем? – пытаюсь отшутиться.
- Тебя, кого…
Парни фыркают. Толстяра фыркает. Я тоже фыркаю, хоть мне и не смешно.
Дернул черт… приехал в Нерезиновую, правильно отец говорил, землю копать и в нашем Зауральске можно, не-ет, мы же самые умные, нам же деньги нужны, а потом продадут в какой-нибудь гарем… нет, что я говорю, кому я нужен в гареме…
.
- Это что… на взлетной полосе, что ли, копать будем?
Снова пытаюсь отшутиться. Снова не получается. Толстяра даже не отвечает на наши остроты, подводит к окошечку кассы, четыре билета до…
До…
Екает сердце.
Нехило.
Снова пытаюсь разрядить обстановку.
- А что… в Бразилии своих землекопов нет?
- Да, знаете… перевелись… - толстяра снова подмигивает, мол, не дрейфь, пацаны, все будет хорошо.
- Увижу ли Бразилию… до старости моей… - бормочет крепкий здоровяк, даже не помню его имени, хоть он себя назвал. А вот работодатель наш имя скрывает, ну правильно, зачем ему, он же нас на органы хочет… или еще куда… Забираемся в самолет, распеваем про Дон и Магдалину, и как там дальше у Киплинга, третий наш спутник, Антон, уже вылавливает из сумки на переднем сиденье магазин на борту, о-о, пацаны, давайте кружки фирменные купим, Аэрофлот…
- Никогда вы не найдете… в наших северных лесах… броненосцев… во, блин, как там дальше? – Антон обреченно смотрит на нас.
- Не так, - вспоминаю, - длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах… а в солнечной Бразилии, Бразилии моей… такое изобилие… диковинных зверей…
Парни подхватывают, вопят пьяными голосами:
- Ув-вижу ли Б-р-рр-азилию… Бр-р-разилию… Бр-р-разилию… Ув-ввижу ли…
Хлопает дверь. Так и чувствую, ворвется разгневанная прислуга, хорош орать, руссиш швайн, или что они там скажут… хотя нет, здесь сами поорать любят, и на гитаре побренчать, и много еще чего…
Толстяра оглядывает нас, довольно улыбается.
- Освоились? Ну, молодцы… поужинали? Отдохнули? Ну, все, пора бы уже и денежки заработать…
Чувствую, что ослышался.
- А… как… ночью?
- А… так. Я вам за что плачу? Или типа маленьким птичкам и маленьким детям спать уж давно пора? Спокойной ночи, малыши, посмотрели, и баиньки?
Хохочем. Ничего, мужик, нормальный попался, до поры до времени, пока из-за угла не подкрался и ломиком головы нам не проломил…
- Ну что, только честно, с лопатами-то нормально управляться умеем?
- Без проблем, - отвечаю один за всех.
Тут же спохватываюсь:
- А что… клад ацтеков откапывать будем?
- Ага, и майя… как откопаем, сразу конец света придет.
Выходим. В вечер. В сумерки. Садимся в машину, к нам подкатываются еле одетые девчонки, сеньоры, подвезите, так и хочется в ответ разразиться монологом Миронова про руссо туристо и облико морале.
- Да, пацаны, спросить забыл… у вас нервы… ничего?
- Да вроде ничего, - отвечаю осторожно, чувствую, как дело запахло порохом.
Машинешка петляет среди холмов, подрагивают лопаты в багажнике, вот здесь, среди холмов нас и зарежут, и закопают лопатами этими…
- Еще бы лозу взял… - пытаюсь сострить, острота получается какая-то жалкая.
Толстяра ходит туда-сюда вокруг да около, только что не нюхает землю, наклоняет голову, будто прислушивается, ищет что-то…
- А? Лозу, говоришь?
Чувствую, что краснею.
- Не-е, лоза не поможет…дохлый номер… Это так… на глазок надо… по компасу… по навигатору…
Снова забывает про нас, смотрит на джи-пи-эсник, постукивает по нему пальцем, будто отгоняет духов.
- Здесь… здесь, вроде… если что, левее возьмем… Ну все, парни, давайте… за работу… вот тут… от сих до сих…
Парни вгрызаются лопатами в землю, я медлю, что-то мне не нравится, что-то…
- А… а можно нам часть того… что в земле… себе взять?
Толстяра хохочет. Заливается. Понимаю, что ляпнул что-то не то.
- Да бога ради, хоть все забирайте… только не говорите потом, что вы этого не хотели…
Копаем. В тусклом свете фонарей. Ночь как назло выпала безлунная, вот и шарься в темноте, замешкаешься, сам в яму упадешь, тебя и закопают…
Что там может быть… Корю себя за то, что не взял дозиметр, интересно, откуда бы я его взял, а надо бы проверить, а то может трещит тут, как миллион чернобылей, вернусь домой, буду в темноте светиться…буду его сиятельство…
- А, ч-чер-рт… - Антон шарахается от ямы, как черт от ладана.
- Ты чего?
Замирает. Будто не слышит нас. Осторожно говорит:
- А… здесь копать нельзя.
Понимаю, что он вспоминал, как зовут нашего начальничка, а никто не знает, как его зовут, он как будто и сам не знает…
- Чего там? Клад нашли? – толстяра пытается отшутиться, шутка не получается.
- Не… смотрите.
Смотрим. Вздрагиваем. Вот, блин, как в плохом ужастике, только хуже. Из земли торчит почерневшая от времени рука с загнутыми пальцами, вот-вот вцепится в кого-нибудь, утащит в могилу…
- Вон чего… это мы, парни, левее взяли. А надо было правее брать. Давайте… копаем…
Переглядываемся. Вздрагиваем.
- Это… это, что ли, откапывать?
- Что ли это. Это вот самое.
Не двигаемся с места.
- Парни, я вам за что плачу? Я вас за что в Бразилию привез, думаете, до Бразилии бесплатно возят? Чего испугались? И из могилы показалась страшная черная рука, и уволокла его в подземное царство… так, да? Пошел мужик ночью на кладбище, разрыл могилу… как там дальше-то… отда-ай мое сердце…
Толстяра вымученно растягивает губы в улыбке. Выжимаем из себя ответные улыбки, бормочем что-то про черную простыню, про гробик на колесах и черный крюк, который торчал из пола, и его нельзя было выкручивать. Шутки получаются какие-то слабенькие, все-таки худо-бедно разряжаем обстановку.
Роем. При свете фонарей. Без света луны. Моя лопата с хрустом вонзается что-то в земле, вздрагиваю всем телом. Отбрасываем лопаты, роем осторожно разгребаем землю руками. Крепкий детина из нашей бригады наскоро припоминает какие-то молитвы, и да будет тело предано земле, и все такое…
Крестимся.
Стараемся не дышать, стараемся не смотреть на что-то, покрытое плесенью, почерневшее от времени. Костлявые руки застыли, будто пытались разрыть землю, вот-вот зашевелятся пальцы…
- Ну что, парни… насмотрелись… чш, чего вздрагиваете, меня, что ли, напугались? Ой, пуганы вороны… давайте… переворачивайте его потихонечку…
- Куда… певере… ревепе…
Мой язык меня не слушается. Парни смеются, почти истерически.
- Куда-куда, лицом вниз…
- А… разве так можно?
- Так нужно.
Боремся с брезгливостью, вот, блин, дома и свинарник чистил, и туалеты, бывало, выгребать приходилось, и ничего, а тут нате вам, горло давят спазмы, лучше бы вывернуло, а то и не выворачивает…
Делать нечего, беремся за то, что когда-то было человеком…
…как со стороны вижу нас троих, несемся к холмам, а-а-а-а-а, кто-то спотыкается, валится, орет, что его схватили за ноги…
- Пацаны? Вы… вы чего?
Толстяра смотрит на нас, только что не крутит пальцем у виска.
- Оно… шеве… шеве…
- Это не оно, это он вообще-то. Это на эстраде на нашей сейчас оно, не разбери-поймешь, мужик или баба… Не боись, парни, не тронет…
- Ага, не боись, он ка-ак…
- Да не будет ничего.
- Сам переворачивай, - бормочет Антон, - пошли, парни…
- Ага, идите, идите… скатертью дороженька. Посмотрю, как вы из Бразилии выберетесь… без визы…
Вздрагиваем. Вот, блин, чертов мужик, все продумал…
Возвращаемся. Бочком-бочком. Еще живет шальная мыслишка, что нас трое, а он один, так может… так ничего не может, как миленькие переворачиваем тело, вот, блин, живет в нас проклятое воспитание, проклятое Надо, надо чистить зубки, надо учится на пятерочки, надо перевернуть труп, если дядя повелел…
Переворачиваем. Не дыша. Рука мертвеца сжимается на моем запястье. Ору.
- Чего там опять… Да дай ему пинка, отпустит… вот так, по руке… ага…
Бью. Отпускает. Хочется отдраить свою руку с пемзой. Или отрезать. Пока не почернела и не сгнила.
- Не боись, ничего не будет… вымоешь, и океюшки. Перевернули? Молодцы, теперь зарывайте…
Зарываем. Почему так дрожат руки. Ненароком поддеваю лопатой Антона, Антон разражается отборной бранью. Стараюсь совладать с собой, не могу. Кто-то отбирает у меня лопату, отводит в траву, сядь, сядь, посиди, без тебя справятся, ты и так молодец…
Земля уходит из-под ног, бьет по спине.
- Ну, молодцы… по двадцать штук каждому… как обещал…
Выдавливаем из себя улыбки. Улыбки не получаются. После такой ночи вообще разучимся улыбаться, будем ходить как роботы…
- Ну, парни, не мне вас учить… это все между нами… что тут было… и ни одной живой душе знать не велено.
Киваем. Можно подумать, кто-то поверит. А мы его ка-ак откопали, а он ка-ак меня за руку схватил, а я его ка-ак, ногой двинул… Серега, ты кончай пить уже…
- Самолет у нас в восемь… можете если что город посмотреть… не Рио, конечно, так, по мелочам, Нову-Игуасу, но тоже ничего… нет, это вам не Рио де Жанейро…
Что-то прорывает. Не выдерживаю, спрашиваю.
- А… это… это что было?
- Парень, тебе зачем?
- Чтобы знать.
- И ночами потом не спать, да?
- Мы и так ночами спать не будем. После вашего…
Толстяра оглядывает нас. Понимает, что не отстанем.
- Ну, черт с вами… потом не говорите… что из-за меня потом… в холодном поту просыпаетесь…
Киваем. Потом не скажем. Потом…
.
- …ну вот… и обычай в те времена был… если какого убийцу хоронили… клали в могилу лицом вниз, - толстяра смотрит на нас, подмигивает, - как думаете, зачем?
- Ну… чтобы знали. Что убийца…
- Чтобы из могилы не выбрался. Начнет землю рыть, чтобы вылезти, а рыть будет не вверх, а вниз, только глубже в землю закапываться.
Вздрагиваем.
- Суеверие…
- Ну. Суеверие. Вот так вот и похоронили его… мордой вниз. Только потом… - голос толстяры понижается до шепота, - годиков через десять там кладбище перекапывали… могилку его разрыли, а там и нет ничего.
- Выбрался? – вырвалось у меня.
Парни смотрят на меня, как на врага народа, чего ты сморозил, кто тебя за язык тянул…
- Куда он выберется… вот так все и случилось, вниз зарываться начал… Потом уже посмотрели, там вся земля ископана…
Киваем. Хочется не верить. Хочется поставить эти откровения на уровень дешевых ужастиков а-ля пошел мужик на кладбище, а та-а-а-м… и не получается…
- Ну и вот. Все рыл и рыл, вниз и вниз, глубже и глубже. Каждые сто лет он к поверхности земли подбирается. У-ух, злой, как черт, не дай бог вылезет…
Пересаживаюсь, чтобы не сидеть спиной к окну, так и кажется, что оттуда кто-то смотрит… смотрит…
- И каждые сто лет переложить его надо… перевернуть… чтобы обратно в землю зарывался…
- Да тьфу на вас, напугали, - бормочет Антон.
- Сами просили…
- Я лично не просил, это этот все…
- А чего тогда сидел, слушал?
- Так интересно же… а чего он жен своих убивал?
- У него спроси, - фыркает толстяра, - землю раскопай да спроси…
- Да ну вас…
- А что ну, кто его знает… жен зачем… а детей зачем? А племянницу свою зачем?
.
Спускаюсь по трапу на негнущихся ногах, пытаюсь улыбнуться стюардессе, не могу. Похоже, и правда разучился улыбаться…
- Ну все, мужики, спасибо… век не забуду… - толстяра пожимает нам руки. Как-то он назвал себя, я уже не помню, как…
- Через сто лет-то… позовете?
Пытаюсь сострить. Кажется, почти получилось.
- Ага… обязательно. Таких бравых парней, да не позвать…
Пытаемся засмеяться. Не можем. Смеяться, похоже, тоже разучились…
(продолжение тут https://zen.yandex.ru/media/id/5ce52153d102e000b33674be/pogrujenie-v-zemliu-okonchanie-5db99e9ac7e50c00ae7433b9 )