Глава первая
Часть четвертая
Лоб Георгия напрягся от атаки морщин. Улыбка стала неохотно покидать добродушное его лицо:
— Это почему же нельзя? И кто не разрешит?
На полном серьёзе Станичников потянулся к стопке газет и потряс ею:
— Ты, Георгий, как заикаться перестал, наверняка перестал и прессу читать! Всё больше лясы точишь! Ещё две недели назад постановление Правительства вышло, что всё холостое мужское, военнообязанное на-селение страны, подавшее в ЗАГС заявление на бракосочетание, должно исполнить свой гражданский, «интернациональный долг» в Афганистане...
Напряжение на лбу Георгия сменилось недоумением:
— А почему только холостое?
Станичников изумился:
— Я думал, Георгий, ты только слегка не подкован политически... А ты — наухнарь отсталый!.. Потому холостым такая честь, что вам растить и воспитывать некого — детей-то нет... А мы, кто с детьми, будем растить для армии и войны смену тебе.
— Опять смеёшься? — насторожился Георгий, с опаской косясь на стопку газет.
— Это так, — с серьёзным лицом подтвердил Коля. — Я тоже постановление читал. Даже на лекции по этой теме был. Постановление, конечно, несовершенное, но нам к очередным глупостям властей не привыкать. С другой стороны, какой-то резон в этом есть... У нас же как? Если естественный отбор не эффективен, то подключают отбор искусственный...
— К-какой ещё отбор? — потянулся хмельной Георгий к стопке газет.
— А ну дай. Где то постановление?
— На. Ищи. Там... где-то, — сунул ему Станичников всю стопку. — А мы выпьем пока. А искусственный отбор — он даже нужен, чтоб таким толстым в горячих точках повертеться и жирок перед женитьбой вытопить, если выживут, конечно... Под тобой же баба сразу плоской станет! А зачем нам в России, к примеру, плоские бабы? Вот наше правительство и беспокоится о женщинах... Ты бы, Георгий, поспешил заявление добровольцем написать. Глядишь, с Иваном в компании полетел бы туда. Он бы, по знакомству, пристроил тебя в Афгане, где полегче. Добровольцам и срок службы короче... Пристроишь его, Иван? За друга хлопочу...
— А куда же я денусь? — заверил надёжно, не смея улыбаться. — У меня в Афгане давно всё схвачено — за всё заплачено.
— Да ты выпей, Георгий. Чё ты засуетился, газетами зашелестел? — изгалялся Станичников над хмельной наивностью друга. — Дай мне пол пачки. Помогу найти ту статью. Та где же она, подлая? А может я использовал ту газету? Так... не беда — завтра... в библиотеку сходим, там такие постановления в архивах хранят. А хочешь совет, Георгий? Ты лучше пока не спеши, не женись пока — не неси заявление в ЗАГС... Потяни это дело. А там глядишь, и война в Афгане закончится... Так и... обдуришь Власть нашу — откосишь!
Станичников явно переиграл. Георгий оторвался от газет и исподлобья повёл подозрительным взглядом по компании. Его полные губы стали растягиваться в облегчённой, обиженной улыбке:
— Ии-эх!.. — покачал он головой. — Разыграли... Над простотой смеётесь... Грех это!
— Та кто ж смеялся? — бурно поправил Станичников. — Только сейчас и... начинаем!
И, откинувшись к спинке стула, захохотал. За ним, заражаясь, засмеялись все, и сам Георгий закатился мелким смешком, доказывая их маленькому Миру здесь, что уметь посмеяться над собой — явный при¬знак всякой зрелости...
... За полночь Георгий и Коля поплелись по домам. Оставшись со Станичниковым, долго засиживаться не стали. Оттаяв и разомлев в горячей ванне, побрился и завалился спать. Усталость от дорожных передряг и расслабленность от непривычного мира и покоя свалили в сон, в забытье, как в беспамятство...
... Утром, набирая из дома Станичникова номер телефона Лоли, ловил себя на том, что ощущает в себе непривычное, ранее не свойственное его натуре, волнение. И вдруг замер от того, что не знал, какими лучше словами объявить себя ей.
А её голос, желанный и сладкий, второй раз уже повторял в тишину его трубки: «Алло... Говорите... Я слушаю.»
— Привет из Афгана, — выдавил, наконец, нелепость, замечая, как тактично вышел в другую комнату Станичников. — Это я, Лоли...
На том конце провода тоже запульсировала тишина неожиданности.
— Ванечка... Ванечка?!.. Ванечка!! — ворвался в его слух радостный, но придавленный некой растерянностью голос. — Ты где? Ты откуда звонишь?
— Здесь я. Я в Таганроге. Я могу к тебе?..
И через паузу, вязкая в нерешительности, растерянность её голоса:
— Да-да... Да, конечно... Конечно же — да... И дядя Яков — Крестный твой у меня... Приезжай...
... Жаждавший её объятий, с порога попал в объятия Крестного, мед¬ведем облапившего его и трижды целовавшего в щёки, колющего усами и шатавшегося на одной ноге, лишённой опоры отброшенных костылей.
— Ну, здорово, крестник! Здорово, сынок! Здорово, герой! — восклицал он взволнованно и сердечно, отстраняясь и разглядывая его блестевшим чернотой зрачка глазом. — Эх, ты-ы!.. Ка-ков!.. Волк!! Волк заматеревший!! Красавец ты наш!! Корень ты наш... славянский!!
