Стена пошла пузырями. Не веря своим глазам, Юрась потрогал рукой стену и ствол мамврийского дуба осыпался грязными хлопьями штукатурки. Бледный от бешенства, молодой изограф повернулся к виновато притихшим трудникам:
— Кто это сделал?! Кто и зачем оставил на ночь открытыми двери в храм?!
Пожилой мужичок с клочковатой бородкой, в которой застряли крошки, вышел вперёд:
— Ненароком оно всё вышло, мастер. Сам знаешь, вчера последнюю стенку закончили, обмыть надлежало. Выпили малость, с кем не бывает. Мужики по домам пошли, я, грешник, уснул в притворе, очнулся заполночь и до хаты поковылял, а протрезветь не протрезевеши был — видать и замок не повесил. Как на грех ночь дождливой была…
Юрась медленно смотрел на одутловатое, сонное лицо мужичка, на лохматые брови, поджатые губы, бородавку на правой щеке, большую и тёмную, с четырьмя чёрными волосками. Ему хотелось избить до смерти этого несчастного дурака, взять за жидкую бородёнку, швырнуть на пол и пинать ногами пока не вникнет — что, он курвин сын, натворил.
— Уходи от греха, добрый человек. Уходи, и чтоб я тебя никогда больше не видел.
— А платить за работу кто будет? — мужичонка глянул на Юрася и отступил.
— Хочешь я тебя князю отдам? Вот мол, батюшка Рогволод Всеславич, этот смерд фрески в притворе угробил, из-за него, скота, храм к сроку освящён не будет, казни его, ирода, а артель без вины не вини. Хочешь?
Краснобородый дюжий детина — староста трудников — шагнул вперёд:
— Держи его, братцы!
Виновник несчастья не успел и опомниться, как товарищи крепко взяли его под локти. Староста почесал в волосах, скинул шапку и обратился к Юрасю:
— Крутенек ты, мастер, но справедлив. Пусть князь-батюшка с виноватого и спрос держит.
Мужичонка растерянно завертел головой:
— За что?! Вместе ж пили, братцы!!! Горшеня! Карась! Ярила!!!
— Молчи, слушать тошно! — краснобородый староста показал бедолаге кулак, — все пили, один ты всех под плети подвёл.
Гулко стукнула дверь, в храм влетели принаряженные, отмытые подмастерья, держа под мышками тщательно укутанные в холст иконы. Немой Кош сиял как начищенная монета, Лев старался держаться степенно. Увидев стену, оба остановились.
— Как это вышло?
— Двери ночью были открыты. Ливень. Сырость. И спешная работа — говорил ведь Георгий, тщательно, тщательно и не-то-роп-ли-во выкладывать грунт, кутать его, чтобы не пересох и не перемок, — почти спокойно ответил Юрась.
Лев взглянул ему прямо в глаза и Юрась прочёл во взгляде товарища очевидную мысль: «Учитель этого не переживёт». Георгий слёг ещё в вересень, первой седмицей — трое суток подряд дул пронзительный ветер, он работал на холоде и возвращался домой в промокшей одежде. Застарелая грудная болезнь — недуг старых изографов, память о сквозняках, сырости и каменных плитах — чуть не загнала учителя в могилу. Стараниями княжьего лекаря-грека удалось достать редкостную и драгоценную каменную смолу, растолочь её и, смешав с парным молоком, каждый день отпаивать учителя. Сам князь Рогволод прислал больному легчайшее пуховое одеяло. Немой Кош раздобыл барсучьего жира. И учителю стало легче. Георгий задыхался в дурную погоду, хрипел по ночам, но ходил уже сам и надеялся, что послезавтра встанет к заутрене и пройдёт крёстный ход по случаю освящения храма. Если сейчас окажется, что работа порушена, одного княжьего гнева может хватить, чтобы тонкая ниточка жизни оборвалась.
— Ярила-трудник, отец родной! Выручай, на тебя и артель одна надёжа. Виноватому-то князь голову срубит, да и нас всех не пирогами пожалует. Сдюжите до ночи стены притвора вычистить, фреску снять и заново оштукатурить?
— Ты с ума сошёл, Юрась! — вскинулся Лев, — не успеешь!
— Успеем. За ночь разметим, за день распишем, за ночь краски высохнут.
Краснобородый покосился на артель, подошёл к стене, поскрёб её пальцем:
— Сдюжить-то можно… А не лучше ли на живую штукатурку подмазать, никто и не заметит по первости. А потом как храм освятят и князь-батюшка успокоится, снимем и перерисуем заново… — глянув на лицо Юрася, староста сменил тон: — сдюжим, мастер, отчего же не сдюжить. Так, братцы?
— Так! — угрюмо согласилась артель.
— Спасибо вам, братие. И Христом-богом молю, пусть этот рукосуй хоть бы нынче с глаз денется.
Ярила переглянулся с трудниками, кивнул и незадачливого питуха отпустили, наградив парой веских затрещин.
— У меня детки не евши… — попробовал поныть мужичонка.
— Если ты не уберёшься сейчас же — твои детки станут сиротками, — пообещал Юрась, — ступай по добру, а!!!
Когда обиженный хлопнул дверью с досады, Лев осторожно заметил:
— Последили бы, чтобы он здесь чего не пожёг или не напортачил по злобе.
Староста покачал головой:
— Слабоват будет пакостить.
— Тогда бог с ним, начинайте работу. Лёвка, оставь иконы в алтарной, бегите в мастерскую, тащите сюда припас и трите краски с Кошем напару. И Георгию чтобы — ни слова, ни полсловечка! — распорядился Юрась.
Краснобородый Ярила тут же начал командовать трудниками — кому снимать штукатурку, кому делать раствор. Изограф постоял немного, наблюдая, как осыпаются в мусор плоды четырёх дней труда. Замысел фресок принадлежал Георгию, но рисовал их уже Юрась с подмастерьями. Парни делали доличники, он — персты, лики и надписи, слава богу, что подчинился Георгию и выучился грамоте. От шума и пыли у Юрася разболелась голова. Он решил прогуляться по солнышку — пока штукатурка не встанет, делать всё равно нечего.
День стоял удивительно ясный для поздней осени. Деревья почти облетели, редкие золотые монеты листьев ярко блестели под голубым шёлком неба, рассыпались по мостовым, прилипали к сапогам, поршням и босым пяткам прохожих. Юрась улыбнулся белокурой девчушке не старше четырёх лет, в волосах у которой застряла пурпурная кленовая ладошка. Он брёл, куда глаза глядят — по мосту через Двину до стен, к Новому городу. Смешно подумать, два года назад он пришёл сюда деревенским мальчишкой, и Полоцк казался ему громадой, всё это время город рос вместе с ним: прибавлялось домов, богатели трудолюбивые горожане, приходили из мира путешественники и купцы.
И вот Юрий из Востравы смотрит на город, как равный смотрит на равного — в красоту Полоцка ляжет толика его труда. Всё будет хорошо. Раньше, до возвращения в храм, он стал бы тревожиться — хватит ли сил и умений, будет ли рад учитель, что скажут люди. Теперь пришла прозрачная ясность. Бог смотрит за ними и ведёт земные пути так же просто, как он водит кистью по фреске или выкладывает мозаику. Суждено завершить церковь — она будет закончена в срок. Не суждено — значит, завтра смирят гордыню плетьми. Но это будет вина самоуправца Юрася, а не учителя.
На торжище вовсю покупали, продавали, менялись, бранились и торговались. Юрась купил горсть калёных орехов и похрустывая ими прошёлся вдоль рядов. Если всё будет хорошо, купим Руже на свадьбу бусы из янтаря и сафьяновые вышитые поршни. Если всё будет плохо… вряд ли Ружа согласится ещё раз отложить венчание. Она таки начала танцевать — может и не столь резво, как раньше, но время лечит. И ей, похоже, было глубоко всё равно — богат её Журка или беден, славен или в опале. Любушка моя… Юрась улыбнулся. Только с ней можно было говорить обо всём на свете, только она понимала его мечты и радовалась замыслам не нарисованных ещё картин.
Одно смущало — через год после свадьбы, бог даст, пойдут детки. К этому времени нужен будет свой дом — не везти же Ружу в Востраву, к матери? Родня обрадуется, конечно. Когда выдалось время добраться до родной деревни, матушка спрашивала — не присмотрел ли невесту. Всё бы ладно — но представить Ружу в хлеву, на пахоте или у ткацкого станка Юрась не мог, слишком не походила его своенравная легконожка на деревенских девиц. Навестить бы любушку, расцеловать крепко, поносить на руках, покружить по горнице, но негоже. Вместо святых и молитв всю ночь в голове будут соблазнительные, грешные мысли. А работы край непочатый. Юрась глянул на солнце — подмастерьям уже следовало вернуться. Пока возятся со штукатуркой, надо купить свечей, чтобы делать разметку ночью и растереть краски, чтобы тотчас приступать к работе.
Штукатурку закончили класть к закату. Поблагодарив артель, Юрась выпроводил рабочих из церкви. Предстоящий труд требовал полного сосредоточения, лучше если никого, кроме троих подмастерьев в церкви не останется. Они с Кошем и Лёвкой сели за скудную трапезу — хлеб, вода и иссоп, как у первых подвижников. Потом Юрась по памяти прочитал молитву. Грунту надо было два-три часа чтобы подсохнуть. Кош как самый здоровый сел караулить, Юрась и Лёвка прикорнули у стен. Проснувшись, помолились снова и расставили свечи. Юрась взял стальное острое графьё и начал размечать стены контуром будущих фресок. Направо — Лествица Иоанна, с грешниками падающими в геенну огненную, резкие штрихи по белоснежному грунту. Налево — мамврейский дуб, как задумал Георгий. Пламя свечей отбрасывало на штукатурку причудливые, длинные тени. Немой Кош следил, как Юрась размечает стены, лицо его было напряжено. Чтобы лучше работалось и не клонило в сон, Лев запел, как, бывало, певали слепые лирники:
На горе, горе, на Сионской горе
Стояла церковь апостольская,
Во той во церкви три гроба стоят,
Три гроба стоят кипарисные:
В первом гробе Святая Дева,
В другом гробе Иоанн Богослов,
В третьем гробе сам Иисус Христос.
Над Святой Девой цветы расцвели;
На цветах сидят птицы райские,
Поют песни архангельские.
Над Иоанном Богословом поют ангелы,
Поют ангелы, все архангелы,
Над Иисусом Христом свечи теплятся.
У Юрася вдруг задрожали пальцы — что-то было не так, что-то противилось выбранному сюжету. Графьё? Юрась пошарил в поясном кошеле — там нашлась старая кисточка с ракитовым черенком. Прутик хрустнул о ладонь, рассадив кожу — бурая капля со слома смешалось с живой кровью. Контур начал ложиться на штукатурку. Повторяя про себя «Отче наш», Юрась следил, как движется его рука, возникают линии пашни, холма, неба. В облаках сидят ангелы и рыдают, закрыв рукавами лики. На зрителей смотрят два брата, держащихся за руки — и один сжимает в деснице нож. Каин и Авель, палач и жертва. У Каина ангельски красивое лицо с породистым, тонким носом. У Авеля те же черты, но мягче, и улыбка полнится добротой. У ног Каина — белый агнец. Рядом с Авелем — яблоня.
— Лёвка, я буду левую стену писать. Ты бери правую. Всю бери, иначе не успеем.
— Ты что, белены объелся, Юрась? Я ж не умею, и учитель меня к ликам не подпускал!
— Сдюжишь — мастером станешь. Ты дольше моего учишься, и рука у тебя верная, — Юрась тепло взглянул на товарища, — нечего и бояться! Больше головы не потеряем. Помолись и приступай.
— Я…
— Якать будешь, когда за себя выбирать придётся. А здесь мы все божьи кисти и Господь нами водит — кого в лазурь, а кого в киноварь. Пиши!
К рассвету оба закончили прориси, заложив основные цвета на грунт. Оставалось самое сложное — лики, персты, приплески и надписи. Одна ошибка — и загублена фреска, по штукатурке не правят. И Юрась и Лёвка работали лихорадочно быстро. Кош едва успевал подавать краски и менять кисти. Лёвка всё же смазал одного из падающих грешников, но сообразил сам и сделал ему дьявольскую харю вместо лица. К полудню в церковь пришла встревоженная Ружа. Встретив невесту у входа, Юрась успокоил её и попросил поговорить завтра — не до еды и не до беседы, как бог велит, так и сложится, а сейчас извини, работаю. Он почуял, что Ружа обиделась… завтра. Всё завтра.
Когда солнце, бьющее сквозь световые окошки, стало красным, Юрась поставил последнюю точку на зрачке Авеля. Лёвке оставалось одеяние грешника. Всё. Успели. Кош поднёс ему кувшин с водой, Юрась жадно напился, лёг у стены, завернувшись в дерюгу, и уснул.