Вероятно все помнят фрагмент романа "Война и мир", когда Пьер приезжает к Курагину в казармы конногвардейцев и становится свидетелем пари, по которому Дорохов на карнизе окна выпивает залпом бутылку рома. После этого участники попойки продолжают шалить: "они втроем достали где-то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина с спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем".
Это яркий пример молодечества, которое было характерным явлением для офицерской молодежи в начале царствования Александра Павловича. Шалости и безобразия сопутствовали обязательной пьянке. То пьяный гусар верхом въедет на паперть храма, то гвардейские офицеры запрыгнут на подножку коляски, пугая незнакомых дам. Примеров такого разгульного поведения множество, но лучше об этом расскажут участники событий.
Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, в своих записках с сожалением пишет о юношеском "глупом молодечестве".
После войны с французами 1805 года гвардейская молодежь явно выражала неудовольствие французскому послу. Волконский вспоминает как однажды зимней ночью несколько молодых офицеров, проезжая по Дворцовой набережной мимо дома французского посланника кидали камни в окна комнаты, где находился портрет императора Наполеона.
"Одна из собак была приучена по слову, тихо ей сказанному: «Бонапарт», кинуться на прохожего и сорвать с него шапку или шляпу. Мы этим часто забавлялись к крайнему неудовольствию прохожих".
Такое поведение понятно для младших офицеров, которые дружной толпой отправлялись на обед с обильными возлияниями, или в театр, и так же дружно предавались разгулу и развлечениям, но "не только молодежь, но и прочие товарищи, даже и эскадронные командиры, любили и пошалить, и покутить" - замечает Волконский.
"Этого рода кутежи довольно часто возобновлялись. Нe помню, по какому случаю был полный обед в Новой деревне. На оном присутствовал и полковой наш командир, Николай Иванович Депрерадович. Шампанское лилось рекой. Обыкновение было не ставить шампанское (бутылки на стол), а ставить ящики под стол. Обед продолжался долго и зело все нагрузились и зачали все ловкостью в прыганье отличаться, в том числе и Депрерадович. Об этом упоминаю, как тип нашего тогдашнего времени. В служебном отношении строгая субординация, но вне оной все равны".
А вот свидетельства гусара Остен-Сакена:
"Но во всем этом безобразии была и светлая сторона: чинопочитание и дисциплина, развитыя вполне до поразительности. В самое время разгула пирующих, когда обыкновенно происходят изъяснения в любви и целованья, начальник, по капризу, надуется и примет грозный вид: все встают; пьяный начальник делает выговор пьяному подчиненному, иногда отправляет на гауптвахту; подчиненный с кротостию агнца повинуется, не смея возразить ни одного слова; говорить: «виноват....» и отправляется на гауптвахту. Скоро после того начальник смягчается, просит всех усесться и повторяется невинное занятие. В нашем полку не было примера нарушения чинопочитания и ослушания".
"Я не могу не упомянуть об одном шутовском занятии в эскадроне ротмистра Турчанинова, расположенном в местечке Шатове, во время квартирования Елисаветградскаго полка в Вилкомире.
Ротмистр Турчанинов, в веселом расположении, любил совершать службы как бы в виде священника. Вот его любимое занятие: подпоручика Ицкова напоят мертвецки-пьяным, надевают на него саван, кладут в ящик, ставят в руки свечку. Турчанинов в рогожной ризе отпевает его. Эскадрон, с зажженными сальными свечами в карабинах, сопровождает покойника на холм близ местечка. Ящик с Ицковым ставят на курган, и оканчивают отпевание – безсознательное святотатство — и возвращаются домой. Ицков, проспавшись и отрезвившись к свету и продрогнув до костей, в саване, полным бегом, чрез местечко возвращается домой".
Спустя 15-20 лет мода прошла и многие прежние любители выпить стали трезвенниками, но молодечество было приметой времени и яркой характеристикой эпохи до войны 1812 года.