— Что, Киясжан, милок, трудно дается новый участок? — издалека заговорил Айбол. — Ничего не поделаешь, так оно всегда и бывает. Но ты ведь не зря вместе с Каипбеком с малых лет на поле пропадал, поди, многому у него научился... Такая уж пора теперь, что, кроме как на вас, и надеяться больше не на кого. Кто сейчас из мужчин в ауле остался? Нету никого...
Айбол достал из кармана платок, вытер лицо и шею.
- Ничего, малыш, управишься как-нибудь с этим поливом, а там все полегче будет... Видит бог, должно нынче просо уродиться. А это самое главное, остальное ничего — перетерпим.
Кияс молча слушал старика бригадира.
— Я сейчас с дальних участков еду. Они там поливают со вчерашнего дня. Председатель приезжал, торопит, говорит, что скоро отправят вас всех на сенокос... От Каипбека писем не было?
Кияс повел головой из стороны в сторону.
— Получите еще... бог даст, получите. Айбол подхлестнул коня и поехал в сторону аула.
Кияс смотрел ему вслед, пока старик не скрылся за бугром. Потом Кияс достал лепешку, отломил от нее кусок и начал медленно жевать, запивая коже.
***
Киясу исполнилось четырнадцать лет, но оттого, что выглядел он покрепче многих своих сверстников, его часто принимали за шестнадцатилетнего парня. Нравом Кияс пошел в отца, такой же молчаливый, спокойный и даже медлительный.
Как и все аульные мальчишки, он был привычен к крестьянскому труду. С малых лет учился со всяким делом управляться не спеша и основательно. Годам к десяти Кияс нес свою уже довольно ощутимую долю домашних хлопот: выводил на луг корову, косил серпом клевер, присматривал за овцами и телятами.
Три года назад Каипбек начал брать старшего сына с собой на поле. С маленьким, специально для него подобранным кетменем они проходили вдоль арыков, по бахчевым грядкам. Соседи, глядя на них, говорили: «Вот еще один работник подрастает».
Дружбу Кияс водил с подростками постарше себя. Но держался в компании товарищей скромно, старался быть незаметным. И, в отличие от некоторых, даже в шутку не заводил драки. Сам Кияс был неразговорчив, но он любил послушать других, особенно если рассказывать принимался Саян.
Весной, перед самым началом войны, мальчишки собирались обычно на лугу.
В это время аульный скот не выводили всем стадом на пастбище, а пасли на привязи, если все стадо вдруг кинется поедать молодые побеги проса, то никакой пастух с ним не справится.
Вот и посылали от каждого двора по мальчугану на луг, где привязывали к колышкам скотину.
Скучать мальчишкам там не приходилось, Саян с утра до ночи потчевал их своими бесконечными историями.
Рассказывал он их, конечно, мастерски.
Слушаешь, бывало, и не верится, а поди, усомнись вслух - другие ребята тебе слова сказать не дадут, молчи, мол, не мешай!
Саян единственный из всех аульных подростков ездил в районный центр продавать дыни, и все самые невероятные приключения происходили с ним именно в такие вот поездки.
Слушаешь, бывало, и не верится, а поди, усомнись вслух - другие ребята тебе слова сказать не дадут, молчи, мол, не мешай!
Саян единственный из всех аульных подростков ездил в районный центр продавать дыни, и все самые невероятные приключения происходили с ним именно в такие вот поездки.
По его словам выходило, что он был самым удачливым торговцем, раньше всех успевал сбыть весь свой товар, включая и гнилые дыни.
Под вечер денег у Саяна набиралось столько, что они уже и в карманах не умещались — приходилось пихать их за пазуху.
Потом он шел в сельмаг, где, как он говорил, покупал себе красную водицу, про которую аульные мальчишки, конечно, слышали от взрослых, но без тех подробностей, в которые обычно посвящал своих слушателей Саян.
— Продал я как-то раз свои дыни, набил карманы деньгами и иду себе вразвалочку с базара, — рассказы вал Саян. — Там на краю поселка есть домишки заброшенные. Так вот, прохожу я мимо них, и вдруг слышу — свистит кто-то. Ну, думаю, пересвистывается шпана, а и пускай себе пересвистывается на здоровье, мне-то чего бояться. Вдруг из-за угла вываливают — пять человек. Останавливаются и кричат, гони, мол, денежки, мы видели, как ты, малый, дыни на базаре продавал!
— Я, конечно, не испугался. Бросаю мешок и готовлюсь к драке. Первым ко мне подлетел длинный такой, рыжий. Я для виду шаг назад, а потом подпрыгнул и слету его ногой!.. Сапоги мне дядька Бальдибай сшил, каблуки на них, сами видели, какие... Короче говоря, рухнул на землю рыжий. А справа еще один подваливает, — я и его уложил. и третьего тоже. Трое лежат в пыли, я смотрю по сторонам, остальных ищу, а их и след простыл. Я, значит, в домишко заглядываю. Может, там спрятались? А они, оказывается, увидели, как я с тем, рыжим, расправился, и сразу деру дали. С тех пор стоит мне возле базара по явиться, как вся шпана врассыпную кидается.
Послушать Саяна — так все аульные девушки сохнут по нему. А молодуха Нурсауле — вот бесстыжая в последнюю поездку в район всю дорогу липла к бедно мупарню, лезла целоваться.