«Она помаячила белым полотняным чепцом, на окраинах моих грёз. И пропала во мгле веков. Деревянные башмаки пока гремели по булыжной мостовой, а я уж успела позабыть. Цвет её волос, валкую походку, характерный запах редко мытого тела и голос — хриплый и низкий.
Некоторое недолгое время мелькал наряд — тёмные домотканые шерстяные чулки; длинная — по щиколоть — грубого холста юбка, в три ряда; поверх — что-то навроде кафтана. Зелёный, видимо, суконный и полосатая блуза, из-под него. И надо полагать, в соответствие нравам и нормам Средневековья, нижнее бельё отсутствовало, как понятие.
Плетёная корзина с овощами ещё покачалась фантасмагорией. Почему-то, эта деталь привлекла моё внимание. Женщина тащила ношу в правой руке и грозила всеми бедами тому, кто не помогал ей в домашних хлопотах. Прихрамывая на левую ногу, взбиралась в подъём уличный и, оглядывая недовольно встречных горожан, чванливо ухмылялась. Прочие жёны и тачки со скарбами перед собой толкали. А она лишь — корзину неподъёмную волочит. Её законный бережёт супружнину больную спину. И многого, от неё не просит. Так лишь, рожать ребятишек, каждый год. И хоронить их вовремя.
Она успела оглянуться, как раз в мою — воображаемую — сторону. И я зацепила оскал, удовлетворённой сутолочными буднями, тётки. Яростный огонёк в маленьких свинячьих глазках. Редкозубая улыбка, накраснённые щёки — как бы милый не решил, что она уже слезла с забега. И больше не сможет — по причине общего нездоровья, вечной усталости и женских хворей — радовать его. И тогда — «ах ты, «сестра милосердия»!..» — шустрая девица из соседнего борделя перехватит ещё бодрого и могутного муженька, уж больно прицельно заглядывается!
Змейкой ядовитой пошуршали слова. С бранными, вперемеж: «И ещё, что удумала! Отнять его у меня! Он мне слишком дорого достался. Такой грех на душу взяла. Не отмолишь, не откаешь — душегубство. Не пирог на ярмарке украсть… Мне энтот грех ещё — в аду распоясывать. Гореть свечкой неугасимой. Так пока здеся, намилуюсь, наваляюсь. Всласти… Ещё! Удумала! Отнять…»
Видение принялось распадаться. Расколосилось, потроилось сутулыми образами. Движения стали замедленными и ватными, производимые звуки — графичными, с запинами и провалами.
Она почти исчезла, не прихватив лишь что-то мрачное, злобное, преступное. Кое, покамест ковырялось гвоздём в виске и тревожило мою память. Затем, в опрокинутых зрачках полыхнуло ярким светом — мельком, вскользь. Будто, слова недобрые услыхала или планы чёрные встрепенула. Но тут же унялось, окрасилось нейтралом, угасло. «Не моё, не моё, не моё…» — билось в темечке. Потом, фигура растворилась вовсе и всё, с нею связанное, потянулось шлейфом в астрал. Висок унялся, тело раздышалось, в груди полегчало…
«Видимо, «свечкой»…» — вяло подумалось мне. И тёплый, нежный сон окутал усталую голову…»