Смеющиеся в храме.
(Рождественская история)
— А еще раньше, Цадок? Что было еще раньше?
— Еще раньше жил человек по имени Погонщик Старых Верблюдов, потом еллины назвали его Сын Звезды, Зороастр. Он объяснил всем, что Божий мир изначально благ, а все плохое в нем временно и побеждается в конце дней через свободный выбор каждого из нас в этой жизни. Земля — Храм Бога, и каждый должен очищать его через добрые мысли, добрые слова и добрые дела.
Семилетний мальчишка несколько раз обежал вокруг идущего к городу Цадока, демонстративно оглядывая все кругом и указывая руками на все, что видел: на оливковую рощу невдалеке, на близкую речку, на раскидистую смокву за ней, на дальние невысокие скалы, на зеленеющее поле, на тропу, которой они шли, на редкие облачка в ясном небе.
— Мы в храме, Цадок? А как же наш храм в Иершалоиме, он ведь тоже красивый и все ходят туда, и детей носят, совсем малых, — чтобы сразу знали, где храм. Почему Зороастр — Сын Звезды? А его принесли в храм, когда он родился? Что он сказал, когда родился? Мама говорит, что сначала я сказал "Цадок", — хотя ты не мой отец. Она удивилась и показала потом меня тебе, да? Так было? Про Сына Звезды ты в Персии узнал? Я тоже хочу туда, потом домой. А почему ты не ходишь в наш храм? ... Симон Маккавей тебя не любит, или он тебе не нравится? Мама говорит, что про первосвященника лучше не говорить ничего, — но я хочу все знать. Ты ведь Учитель, Равви, вот и расскажи. Говори, Цадок!
Они подошли к дощатому мостику-настилу над большим ручьем. Учитель взял мальчишку за руку и показал в прозрачную глубину у дна.
— Видишь две рыбы стоят у дна против течения? Они всегда молчат, хотя знают про свой ручей все. Время течет быстро, как ручей. А вон там дальше на берегу овцы, вот видишь — баран повернулся, смотрит на нас? Видишь, уходит теперь, и овцы за ним. Наступает новое время, Симеон. Была эра Овна, наступает эра Рыб. Овны шумные, прямые, упрямые. Рыбы молчат и дышат тайной воды. А кто будет теперь весь в словах, — как рыбы в чешуе, — тот от сатаны, Симеон.
Симеон вдруг застыл на мгновение, как будто что-то услышал, вырвал руку и побежал с настила к едва видной тихой заводи, которую образовал изгиб ручья у песчаного плеса в высокой траве. Присел там на корточки и увидел ту, которая позвала его. Это была маленькая рыбка, чуть больше пескаря. Она выплыла прямо к нему, на расстоянии вытянутой детской руки и как будто глотнула воздух, высунув рот из воды. "Ты", — как тихий гром услышал он с неба, — почему-то с неба, не из воды, а на воде лопнул воздушный пузырек. Несколько секунд они застыли, глядя друг на друга. "Сейчас еще что-то скажет", — точно знал мальчишка и замер до дрожи. Вдруг шевельнулась трава рядом с ним, легкий порыв ветра показался грозным чьим-то вздохом и испугал обоих. Он сморгнул, и увидел ее уже уплывающей, как будто огорченной этим вздохом.
— Цадок, Цадок! Ты слышал? Она... Она... Сверху сказала "Ты", — мне сказала! Ты слышал, Цадок? Ты слышал?!
— Ты сказал, я слышал, — улыбнулся Цадок. — Значит, придется рассказать тебе. ... Значит ты, это — Ты. Тогда слушай. Первое, что сказал Заратуштра? Как только родился, он рассмеялся радостно, как маленький звонкий колокольчик прозвучал в огромном храме, на Земле. Об этом написано в Авесте, на воловьих шкурах, и я переписал их в Персии, всю двадцать одну книгу. Я покажу тебе эти свитки, и ты, Симеон, — значит ты, — через много-много лет, после войны с Римом, после землетрясения спрячешь их в пещерах на берегу Мертвого моря, и они будут дожидаться там другой, за Рыбами, следующей эры... Ты спрячешь в тех пещерах все наши свитки, и Авесту тоже. Спрячешь и завернешь их так, чтобы они выдержали две тысячи лет. Запомни, Симеон!.. Сыном Звезды его назвали за то, что он смотрел на звезды и знал будущее... Храм в Иершалоиме будет перестроен, он будет еще красивее, и ты увидишь его, и будешь часто бывать там. Но опасайся начальников храмов, построенных людьми. И этого Маккавея, и других, за ним. Вырастешь, поймешь почему. Запомни, наступает время тайн. Ты будешь жить долго, очень долго. Ты даже устанешь жить, Симеон. Ты проживешь в два раза дольше меня.
— Ты что, уже умрешь, Цадок? Почему ты так говоришь? Тебя убьет Маккавей? Я не хочу. Давай уйдем в Елладу, в Персию. Ты сказал — храм везде. Твои ессеи зовут тебя Мудрым, давай уйдем с ними. Ты как Баран у них, они пойдут за тобой.
— Они не пойдут. И я должен быть с ними. Но мое время уходит. Тебе сейчас семь лет, мне — скоро семьдесят. Еще три года я буду здесь...
— Я не хочу, Цадок. Сделай так, чтобы ты жил, — ты все можешь. А помнишь, ты говорил, что Илия снова придет? И ты придешь снова?
— Да, Илия снова придет. А за ним, через полгода после него, приду и я. Снова приду... – ты будешь думать, что это я… И ты, — раз это Ты, — ты дождешься и узнаешь меня. Ты не умрешь, пока снова не увидишь меня, мальчик. Запомни, как бы ты не устал, чтобы ни было потом, я приду снова, и ты узнаешь меня.
— Но как я узнаю тебя, Цадок? Сколько мне будет лет?
— Тебе будет сто сорок лет, Симеон. Ты будешь однажды в храме и там узнаешь меня, потому что я рассмеюсь там, в храме.
— В храме нельзя смеяться. Все стоят там тихо и слушают Маккавея. Тебя выгонят, и тебе будет стыдно.
— Мне будет сорок дней от роду, Симеон, и меня простят. Многие даже и не услышат. Но ты услышишь и узнаешь меня, когда я рассмеюсь в храме, как Сын Звезды. И скажешь нашим, моим ягнятам, ессеям, что я вернулся.
— Ты говоришь непонятно, Цадок, но я запомнил. Смотри, если обманешь, если не придешь снова, я выкопаю твои книги из пещеры и прочту их. И все узнаю тогда.
— Договорились, мальчик.
— Зачем же ты придешь снова скоро, если твои книги найдут только через две тысячи лет?
— Скоро? Почти сто сорок лет — это не скоро. Я приду объяснить людям, какая она, эта эра Рыб, эра молчания и милосердия, эра любви и сострадания. А если не поймут меня, я возьму перед Богом все их грехи на себя, искуплю их. Потом, не сразу, люди поймут меня, поймут мой Новый Завет. Ты же запомни, — я рассмеюсь в храме, как Сын Звезды.
Они подошли к городу. Здесь Цадок свернул на одну из окраинных улиц, а мальчишка побежал дальше, — дом его семьи был недалеко от храма. Он бежал радостный и гордый: он слышал слово Рыбы, и Цадок не умрет совсем, он снова придет, и Симеон узнает его. Подбегая к дому, он кричал на всю улицу, полупустынную в этот жаркий полуденный час:
— Мама, Мама! Цадок не умрет! Он рассмеется в храме, и я узнаю его!
Один из немногих прохожих, смуглый и чернобородый, оглянулся и внимательно посмотрел на мальчика и на дом, в дверь которого он нетерпеливо вбегал.
"Маккавей не удивится, но будет рад услышать это... Рассмеется в храме! Ну и Учитель у этих ессеев, не зря Симон уже пять лет присматривает за ним... Он не умрет! Он не умрет своей смертью, этот самозванец, это верно... "Сын Божий", — так он себя называет. За одно это по нашим законам можно распять нечестивца. А тут еще оскорбление храма... Он рассмеется, и все узнают, кто он такой... Самонадеянный дурак. За что только эти ессеи называют его Мудрым. Вот Баран, это верно. Глупый и наглый как баран. Давай-ка, Саул, зайди в первосвященнику прямо сегодня, вот только жара к вечеру спадет..."
И был вечер, и было утро: день один. И прошло много дней.
И был суд в Синедрионе, приговоривший Учителя праведности ессеев Цадока к смерти через распятие на кресте, за оскорбления культа и намерение оскорбления храма.
Говорят, что Цадок молчал весь суд, ничего не говорил. И только когда первосвященник, предъявив ему обвинение в намерении оскорбления храма через осмеяние его, спросил, выдержав паузу и не мигая глядя ему в глаза: "Если ты решил осмеять храм, то затем ты хочешь разрушить его?" Только тогда Цадок чуть заметно улыбнулся: "Ты сказал. Я скажу в следующий раз, когда вернется планета Рыб". Первосвященник обернулся к Саулу, чернобородому служке храма и любителю астрологии. Тот что-то сказал Маккавею. "Через сто шестьдесят пять лет?" — переспросил чуть слышно. Громко сказал: "Ты безумен и опасен, Цадок. Скажи нам что-нибудь еще". Но больше Учитель ничего не сказал.
Его распяли на Голгофе, на которую через 165 лет взошел Иисус Христос, через цикл Нептуна, управителя эры Рыб. Это было в Иершалоиме в 135 или 136 году до новой эры.
Первосвященника Симона Маккавея сменил Александр Яннай, и тоже преследовал ессеев. Затем сменились на иудейском троне еще цари и царицы. Затем Рим завоевал иудею, и ессеи с оружием в руках боролись против легионов Помпея... Симеону в те годы было уже за семьдесят, но он был очень крепок. Оружия он не брал, и помнил слова Цадока об эре Рыб. А ессеи что-то забыли, что-то важное. С самыми верными из них Симеон спрятал в пещерах Кумрана без малого тысячу книг и документов общины. Он помнил, что свитки должны быть в сохранности две тысячи лет, и тщательно готовил клад к этому сроку, обмазывая горшки с кожаными свитками специально приготовленным раствором, укутывая их вымоченными в особых смолах льняными полотнами. Потом, еще через тридцать лет, было сильное землетрясение, разрушившее Кумранский монастырь ессеев. Потом, как и говорил Цадок, Ирод Первый снес старый храм и построил на его месте новый, много больше и красивее старого.
И Симеон ходил туда часто и ждал Учителя, когда он рассмеется в храме. После 120 лет он устал жить и только ждал Цадока. Когда ему исполнилось 140, он устал и ждать. Слишком много он повидал на своем веку... А может и не было слова Рыбы, может ему показалось тогда? Может быть Цадок шутил с ним, с малышом? Он почти перестал ходить в храм.
Все же в один из погожих и не жарких поздних осенних дней что-то заставило его надеть лучший полосатый плат-таллиф для молитвы. Он закинул концы его за спину и пошел в храм. По дороге зашел за Анной, восьмидесяти четырех лет, которую считали пророчицей, с которой он часто беседовал вечерами.
Они прошли общий двор храма, где стоял обычный негромкий шум торговцев и менял, и множества людей; вышли в "женский двор". Здесь, как всегда, тихо стояли еврейские мужья со своими женами, молились. Приходили с новорожденными, — через сорок дней, как положено, посвятить их Господу. Все как всегда, и было тихо в этом дворе. Вот еще одна пара пришла с ребенком на руках матери, и еще одна...
Вдруг как будто тихий, но звонкий колокольчик рассмеялся, рассыпался серебристым звуком. Симеон вздрогнул, оглянулся. "Тихо, тихо, Иешуа, ты ведь в храме", — услышал он шепот совсем юной матери рядом с собой.
Сначала он даже не поверил, потом замер до дрожи, — как в самом детстве, когда ждал слова Рыбы. Вспомнил все сразу, как будто это было вчера: "Я рассмеюсь в храме как Сын Звезды, и ты узнаешь Меня". Старец Симеон как будто помолодел на сто лет. Он распрямился, стал выше многих в храме, повернулся и сделал два шага навстречу юной матери, протянул к ней руки. Она чуть испуганно отстранилась было, но, взглянув ему в глаза, передала Младенца. Он, похоже, узнал Симеона и улыбнулся ему. Слова сами полились из горла старца:
"Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовил перед лицом всех народов, свет к просвещению язычников, и славу народа Твоего Израиля.
Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем.
И благословил их Симеон, и сказал Марии, Матери Его:
— Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле, и в предмет пререканий, — и тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец."
(Евангелие Луки. II:29-35)
..."Пришел к своим, и свои Его не приняли"
(Евангелие Иоанна. I:11)
И был вечер, и было утро: день один...
И прошло еще ровно без полста две тысячи лет, когда в 1945 году юноша-пастух в поисках затерявшейся козы из своего небольшого стада забрел в давным-давно безлюдный Вади-Кумран, и заглянул в одну из пещер... Но это уже известная история, — история открытия кумранских рукописей.
***
Продолжение книги "Повесть об Апостолах..." смотрите здесь:
Повесть об Апостолах, Понтии Пилате и Симоне маге. Иудин грех. Синедрион (часть 9, глава 7)
*************************************************************************
(впервые опубликовано в книге "Зороастризм и Христианство", СПб, 1996)