Не сделать ни шага — закован в браслеты.
Лишь тьма пред глазами — не видно просвета.
На грязной одежде следы бурой крови,
И тлеет надежда с остатками воли.
Мне больно и страшно, страшит ожиданье,
Оно тяжелей самого наказанья.
Все мысли и просьбы мои лишь о смерти:
О мыле, веревке, ноже, пистолете.
Истерзано тело почти до предела,
Ты мучаешь жадно, и ловко, и смело.
И сколько ещё мне терпеть — я не знаю,
Молю о пощаде, молю — и страдаю.
А время ползёт, как смешная улитка.
Не ты меня душишь. Оно. Это пытка.
Ведь время не лечит, отныне то враг,
Я не пожелаю вам всем этих благ.
И руки немеют, во рту кровоточит.
Я сбился со счёта, где дни, а где ночи.
За что я казнён тобой был — неизвестно,
Ведь я был всегда с тобой искренен, честен.
Мне вкус тот, наверное, всё же приелся,
А если кто спросит: «Куда же он делся?»
Ответь, что ушёл… в никуда, в неизвестность.
Соври, как всегда, к чёрту всю эту честность.
Сотри из истории, вычеркни, выкинь,
Я больше никто, я почти что безликий.
И с болью стараюсь сжать крепко кулак —
Мне жаль, что у нас вышло всё это так…
Ругаю судьбу за проклятое чудо,
Но знала б она, ты — зараза, паскуда.
Сломала меня, а ведь я не виновен!
Опасен лишь тем, что простужен любовью.
И сколько ещё можно лезть мне из кожи?
Я болен… ты слышишь? Тобою, до дрожи.
Но ты неприступна. Не слышишь мой стон.
И я, увы, вновь… вновь не буду прощён.
Смертельно устал. Дай же мне отдышаться.
Ну сколько ещё можно с чувствами драться?
Я скован, я заперт. В твоей только власти.
Больнее, когда тонешь в огненной страсти.