В дальней комнате Фрузя шьет платья моим сестрам, там стоит манекен, на котором она прикидывает материю. Одно такое прекрасное, из тончайшей шерсти, белой в светло-коричневую полоску, и именно с такими огромными буфами на рукавах, как у барышень, что играют в крокет. И к тому же еще со вставочкой из коричневого шелка; как все это красиво выглядит на манекене, и как красива Фрузя, когда прилаживает этот материал и прикалывает его к вставочке булавками, которые достает изо рта, словно во рту у нее целый склад булавок и иголок. А днем, на солнцепеке, все эти блузки такие лучезарные, яркие, и на каждом шаре поясок иного цвета — у одного черный, у второго лиловый, у четвертого зеленый. Моя сестра предпочитает шар с зеленым пояском. Он тяжелее других и издает особый сухой щелчок, когда по нему бьют. А если его приставить к другому шару, а потом хотя бы слегка подтолкнуть молотком, то первый летит далеко, в кусты, почти в малинник. Ведь прямо за крокетной площадкой — заросли малины. И цветут малиновые пионы. В гуще малины есть одно-единственное «лесное дерево».
Однажды пан Парчевский прислал матушке из леса саженец дубка, и она посадила его в этом месте. Дуб рос медленно, но я еще видел его там, когда в первый год первой войны посетил те края. Думал, что это деревце-реликвия останется тут навсегда. А когда приехал позднее, дуба уже не было. Между зарослями малины и узорчатой изгородью, мастерски сплетенной из ивняка здешними крестьянами толь- ко им известным способом, был такой уголок, где с одной стороны прикрывала тебя малина, а с другой — прочный, высокий плетень. Тут я прятался всякий раз, когда сестру навещали подруги, которых я смертельно боялся. Поныне у меня сжимается сердце при воспоминании о той минуте, когда, возникнув из-за плетня, склонилась надо мной прекрасная, изящно причесанная Зина К., которая отыскивала меня, припавшего к черной земле среди лопухов и крапивы под малиновым кустом и убежденного в полнейшей надежности своего укрытия. В ту пору мы, дети, также играючи, прятались от кого-нибудь, наряженного смертью, в белой простыне и с листком белой бумаги ка лице вместо маски. Если меня, глубоко забившегося под кровать, находила «смерть», то сердце сжималось от ужаса точно так же, как и при виде прекрасной Зины, перегнувшейся через плетень.
За беседкой главная дорожка сада, обрамленная кустами крыжовника и зарослями сирени, подымалась вверх. Оставляла в стороне лужок, прячущийся среди кустов рядом с кирпичными стенами лома, и это веселое, благоухающее летом местечко. Стояла там на вольном воздухе печь для варки повидла и варений. Летом всегда сидела там матушка с ложкой или веселкой в руке, а на одиноко стоявшей печке, где пылали целые поленья, поблескивали огромные миски, называвшиеся у нас тогда по-русски «тазами», медные, золотистые, в них клокотало темно- или светло-красное варенье из лепестков розы, пурпурное — вишневое либо темное сливовое повидло. На столике рядом стояла тарелка, куда матушка собирала пенки, которые напоминали розовый пух и Из-за которых сражались дети-сластены... Взбирающаяся вверх тропинка вела на «лужок», участок земли, где не было уже и следа садово-огородных поползновений, а стояли только плодовые деревья, как, например, две растущие рядом груши. Они стояли так близко друг от друга, что на них вешали гамак, в ко- тором можно было качаться, как на корабле, и даже, при желании, вздремнуть. Щебетали тут птицы и гудели пчелы, хоть ближайшая пасека была довольно далеко, где-то там, за прудом, «в деревне»... Груши ежегодно давали богатый урожай плодов, достоинство которых заключалось в том, что они не годились — или это не было заведено — для сбора и какой-либо переработки и их можно было есть прямо с дерева. Ели их еще недозревшими, ибо, созревая, они делались как каша и теряли всякий вкус, по крайней мере не нравились нам, детям. Сестры съедали этих груш несметное количество... Под грушами был не только гамак, были там и качели. На этих качелях я раскачивал мою подружку детских лет, Янинку. У Янинка были короткие чулки из красной шерсти и обнаженные коленки. Матушку мою коробило, что Янинку одевают так вызывающе. А для меня эти красные чулки были чем-то заколдованным, чем-то из страны чудес или волшебной сказки.
Вообще все пространство вокруг этих груш было заколдованным. Тут всегда что-нибудь происходило. Моя фантазия, подхлестываемая этими немудреными сценами, творила сложные картины. В траве и под гамаком мне мерещились какие-то крохотные деревянные церковки, а в них множество таких девчушек, как Янинка, только по- меньше и с более обнаженными ногами. Церковки эти, словно могильники, прикрывали тела повстанцев, а повстанцы были все очень молоды, и очень красивы, и с обнаженной грудью, как на рисунке Гротгера или как иудейские воины, которые на иллюстрациях Доре шли воздев мечи.
Ни с чем не сравнимы впечатления от этого луга. Когда ночью, после ванны, я нежился в постели, накормленный молочной кашей, в засыпающей голове возникали какие-то туманные картины, нагие люди, придавленные огромными решетками, которые лежали на лугу как гигантские железные бороны. Из-под этих железных борон высо- вывались обнаженные руки и девчачьи ножонки в коротких красных чулках.
Ночами я бродил во сне по этому лугу. Порой вел меня за руку отец. Но я упирался изо всех сил, ненавидел отца и не желал идти туда, куда он меня вел. Я хорошо видел, что был там зеленый обыкновенный курган, а под тем курганом спал по-юношески прекрасный дядюшка Зигмунт.
А иногда ночные скитания по удивительному лугу становились невыносимой мукой. Я искал спасения у матушки. Она успокаивала меня, тоже брала за руку. Но матушку я любил. И не боялся идти с ней все дальше и дальше.
Лужок заканчивался высоким деревянным забором, отделявшим наш сад от огородов, где росли картошка, свекла и подсолнухи. Вдоль забора тянулись рядком вербы. В августе полагалось взбираться на них с запасом свежих огурцов и громадными шапками зрелых подсолнухов в руках. С верб открывался вид на огороды, которые, собственно говоря, были уже полями, далее простирались настоящие ровные и однообразные поля, откуда тянуло запахом цветущих будяков и словно бы дыханием Черного моря. Разумеется, в моем воображении. Я сидел на этих вербах с сестрами, а они распевали попеременно то украинские, то патриотические польские песни. Это был сад моего детства.