— Ну, Лёху хлебом не корми, дай только что-нибудь ни на что не похожее, непонятное. Аномальное, в общем!
- Ненормальное? — уточнила Мария Кичгилхот.
- Ну вот! Ну зачем же так грубо!—нарочито пожурил ее Андрей Гилёв, косясь на меня. — Просто он хорошо сохранился, наш - Лог! Это — детскость, ребячество...— И вздохнул с напускной серьезностью, деланно сокрушаясь: — Зачем, не пойму, ты на все напускаешь таинственность?..
- Но ах, как подхватила нас, как пошла, понеслась машина, едва я забрался в кабину!
Взвился снег, пеной ударил на стороны, полетели назад ошметки из-под траков: в железном реве и грохоте, как по асфальту, по чистому льду Амгальваям, местами обдутом ветром;
в стеклянном треске и плеске через наплывы наледей вскачь по сугробам на злой, озорной ухмылке водителя, на руках его, слитых с рычагами, на стиснутых мною зубах — не на бензине,— на чутье моем ринулся вперед вездеход.
Рассвело, и вот оно — улово, давным-давно, до моего рождения, заброшенное рыбаками.
Вездеход вымахал на приярый берег, осадил, накренившись, и ветер упал как срезанный, словно где-то на юге закрыли заглушку огромной трубы, откуда дуло двое с лишним суток.
Тишина покрыла запаленную машину, заметенные снегом бугры да ямины на месте древних землянок Старой Амгаль.
Кое-где помертвело торчали сухие жерди.
Андрей Гилёв выставил из-под тента сумрачное лицо.
- Да тут ни души... — протянул мрачно.
Водитель не снимал рук с рычагов.
- В полнейшем надо быть умате,— сказал он,— чтоб сюда запороться!
- Рычаги подпирали его руки—железно, без прежнего живого подрагивания.
- Ну что, мужики? Куда двинем? —спросил Андрей Гилёв, не поглядев ни на меня, ни на Лаврентича, и — водителю: — Разворачивайся, Витя!
Назад так назад!
Тот рванул рычаг, мотор взревел и заглох.
Кто-то хватил ножом по тучам, отсек на востоке темный стеженный их край, открылась синева дальних хребтов, льдисто и резко завиднелись сопки; розовый свет восхода изламывался на их обливных лбах.
От летевшего неба прянуло знобкой весенней свежестью, толкнуло меня из кабины в снег.
— Куда? Тут тыщу лет никого!
Не чуял, не думал, не знал — меня вело.
Пока, оставляя позади рыхлую траншею, пробивался к немым курганам, пока Андрей Гилёв, досадуя, дрожал ногой, пока Лаврентич с надеждой, водитель насмешливо глядели вслед, во мне нарастало явственней с каждым шагом и громче: «Тепло! горячо! жарко!»
И вдруг, крича, Андрей Гилёв ударился по целине в обгон, все подхватили его крик веселыми голосами, ринулись к буграм, а там, из-под снега, над провалом в маковке белого кургана медленно поднималась Мария Кичгилхот, с лицом, почернелым от копоти автомобильной покрышки, прилаженной неведомым шкипером самоходной баржи вместо кранца, найденной ею и сожженной .для тепла в древней заледенелой землянке.
— Видишь — нашел! — встретила она меня торжествующим голосом. — Захотел и нашел! На!
Мимо мужа, мимо рук его, протянутых для объятия, сунула мне в ладонь каменный нож, и дно колодца сделалось верхом, последнее — первым, а завтра — позапозавчерашним днем.
4
В сердце Панчайян молния и гром родят обсидиан черным и белым, прозрачным по сколам, все равно — лед.
Долго нужно искать такой, чтоб, как лист кипрея, был с узкой верхушкой и долог, потом в дымной яяне обкалывать, обжимать скол за сколом, чтоб высвободился сокрытый в камне нож, вышел наружу тонким по жалу лезвия так, что вот — просвечивает насквозь, словно те облака — вон там вполгоры ходят.
Радостно глазу и больно.
Зачем так? —думал я себе, Кичгилхот. Зачем худо с добром ходят в одной упряжке?
Вон целая гора камня и высокая тундра то же самое каменная подо мхом, а не всякий камень на нож или наконечник пойдет.
Сплошь каменная наша земля на много кочевок вокруг, а мало, поди, в ней тех: камней живых, сытости и силы, если голодом помирают люди, думал я себе, Кичгилхот.
Зачем так?
И услыхал, как в тальнике шибко закричала баба.
Медведь, подумал, ломает. Поглядел, а там — маленький балаганчик, чтоб мамушке тайно справить свое бабье в нем.
Держат ее старухи повитухи, а она голосит, молодая, вырывается, да где уж тут, когда вот он, Лэвыт, И нагрудник поверх: кухлянки надел, и две шапки — с хвостами соболей да из шкурки филина с перьями и с ушами лицо закрыл.
Под погожим небом, посреди зеленеющей тундры стою я, тойон Кичгилхот.
От зверьего да рыбьего жира темными пятнами лоснятся ровдужные рубаха и штаны — кухлянка с кунайтами, в красный цвет крашенные отваром ольховой коры.
...Продолжение в следующей части.