Эрдман еще долго смотрел ему вслед.
-Подумаешь, важная птица!- проворчал он и спрятал документы в карман, заметив при этом, что у него от ярости даже руки дрожат.
Вернувшись в Лур, Эрдман зашел в трактир и смущен- но уселся в самом темном углу. Он заказал пол-литра вина и рюмку можжевеловой водки.
- я заплачу завтра, у меня при себе нет денег,- объяснил он.
Пил он быстро, без всякого удовольствия, и разглядывал кельнершу, которая, широко расставив ноги, сидела на лавке возле печи и с тупым рвением вязала на спицах шерстяную кофточку. Склонив над вязанием свое жирное, молочно-белое сонное лицо, она вдруг резко сдвинула неуклюжие ноги рыхлые груди, думал он, я бы и горя не знал. От нее веяло таким спо- койствием... В ней, конечно, еще есть жизнь... Она в пол- ной мере наделена бессловесной мудростью животного. Вот она сидит, распространяя тепло, живое воплощение родины и защищенности.
Он разглядывал ее сквозь густые pесницы, покуда очертания ее не расплылись в постепенно сгущающихся су- мерках, и тут в нем поднялось чувство, укрывшee его, словно одеялом. Он устало смежил веки. Мысленно уже уткнулся лицом ей в колени, погрузился в ее тепло и за- пах и даже ощутил ласковые прикосновения eе грубых бесформенных рук.
Он встал и вышел. Его пошатывало. На пути домой ветер бил ему в лицо. Пихты скрипели, как мачты, и уже начинали шуметь, как море. Их верхушки беспокойно раскачивались во тьме, с сухим шелестом окутывавшей землю.
- Да ты пьян!- заметила мать, когда он вошел в кухню.
- Я не пьян, только чуть навеселе.
- Ты не кажешься очень уж веселым.
- И все-таки! У меня отличное настроение, и знаешь, что я сейчас сделаю? Я приглашу сюда эту девицу! Пошатываясь, он поднялся в рубку, сел к столу и написал:
«Милая Лилли! Что за особу ты ко мне прислать? На что она годится? Можно ли с ней ладить? Если она не занесет в дом заразу и прочие неприятности, то, по мне, пусть явится. Hо ты скажи, что ей придется идти пешком от стан- ци. Автобус ходит только летом. Четыре часа пеш ком, и все в гору, да еще по щиколотку в грязи. Скажи это ей непременно. Может, у нее тогда от. собираешься падет охота.»
Чернота ночи струилась в окно - она текла из бес- крайнего пространства между небом и землей, из диких зарослей в горах, текла с глухим нечеловеческим звуком, с глухим протяжным воем. Вой этот возникал в ущельях среди камней и очень напоминал волчий.
Эрдман усмехнулся и продолжал писать:
«Но если она все же явится, пусть будет готова к худшему. Ибо здесь ваш мир кончается, отсюда уже нет выхода. Здесь нет танцевальных кафе и кино, нет даже парикмахера. Здесь человек живет лишь самим собой, а вокруг только холод, и если человек сам по себе - ноль, то здесь он ничего и не найдет. Лур, 16 октября 19. Отто».
Спустя три дня, когда он сидел за ужином, а мать наливала в чашки чай, ему показалось, что в дверь стучат. Он поднял голову, вслушался. Мать испуганно на нeго глянула и поставила чайник на стол.
- Что такое?-спросила она.
- Кто-то стучит.
- Да? А я не слышала.
- Зато я слышал.
- Кто бы это мог быть? Затаив дыхание, оба прислушались,
Осенний ветер бился в окно так, что стекла дребезжали, а из щелей тянуло легким сквозняком.
- Ничего не слышу,—сказала мать.
Эрдман сидел очень прямо, с застывшим лицом, зажав рукою рот. Он отчетливо слышал стук, стук мягких пальцев. Пихты нежными руками ветвей стучали по крыше, но сейчас стук был другой.