- Король Занзибара,— откликнулась моя жена. — Я очень внимательно вслушиваюсь.
- Так уж и вслушиваюсь! Спасибо на том, что просто слушаешь.
- Нет, вслушиваюсь, — сказала моя жена.
Но мой брат не уловил различия внешне почти неотличимых слов, поднялся с кресла, потянулся и, пропев;
«Кар-роль Зан-зиб-бар-ра!» — продолжил напев чередой бравурных «ра-ра-ра-ра».
Не надо! — вскрикнула моя жена.— Пожалуйста, перестань...
Глядя на нее, мой брат поднес левую руку к левому виску, затеребил на нем черную горошину родинки.
Вздумай я повторить недоуменный его жест, мне пришлось бы поднести правую руку к правому виску, где у меня фамильная отметина.
Даже аппендиксы нам вырезали в один и тот же год, но у него шрам по низу живота справа, а у меня —слева.
А белая ночь наполняла дом смутным свечением, будто и неотличимым от света, как водянистый студень медузы почти неотличим от воды.
И все же то не был свет дня, когда различима самая малая малость за стеклом посудной горки, всякий оттенок цвета в узоре ковра.
Водянистый, неверный свет белой ночи оставлял взгляду смутные очертания, контуры, не давал различить, с какой стороны у кого во рту косой по-чуриловски зуб — слева или справа.
Белая ночь и голос, неотличимый звучанием, тембром, характерными интонациями, напускали наваждение, мороку.
И моей жене мнилось осязаемо, ознобно, что за спиной в призрачном сумраке дома — не Алексей, не брат мой, близнец, бровь в бровь, глаз в глаз, а я — муж, ведомый ей от и до: до опустошенного жеста, до обессиленного вздоха, прерывающегося, когда в другом, одаривая себя и не оскудевая дарить, мы становимся цельным, одним и на какой- то безмерный миг вовсе перестаем быть.
Желание — жадное, сжатое месяцами ожидания в точку, загнанное за пределы дозволенных помыслов, — взорвалось, ослепляя, потрясая ее и ее сознание, женщины.
Женщины, знающей, что не тем лишь она мне жена, что собой хороша, что ласки ее мне слаще ласк всех женщин на свете, а тем она мне жена, что и в долгом плавании, когда ревностью маются другие мужья, я спокоен, не зная за ней и мысленно прогрешенья.
В тот вечер, прежде чем пустился Алексей в рассказ о зарубежных своих вояжах, мой сын задремал, сидя за празднично накрытым столом. Жена поставила его на ноги и усмехнулась натянуто;
- Сидит и спит, бедняжка. Не дождался отца... Пойдем, сынок, пора в кровать.
Укладываясь в постель, сын вздохнул:
- Чур обещал прийти сегодня, а уже скоро завтра...
- Обещал — значит, придет! — Поправляя подушку в головах, моя жена сумела откликнуться спокойно, как в штилевую погоду: — С моря от них еще и подходной не было.
- Разбуди меня, когда он придет, — попросил сын, устраиваясь поудобней.
- Ладно-ладно, —сумела улыбнуться моя жена.— Хватит, что я не сплю ночей.
Над Петропавловском, над портом, тяжко ворочаясь и клубясь, висел гул штормового наката.
- Ну, пожалуйста...
- Спи, ради бога! — Не сумела она плавно задернуть оконную штору, и кольца взвизгнули от рывка.— Спокойной ночи.
Поцеловала сына и быстро вышла из комнаты.
Было светло как днем.
Лишь близко полуночи солнце ненадолго приседало за Ганальский хребет и снова, багровой чавычей в брачном наряде, всплывало над снежниками вулканов, зеленью сопок и морской синевой.
Бинокль приблизил к глазам сына суда, качавшиеся на рейде, полосы пены, летевшие над потемнелой Авачинской бухтой, всхолмленную кипень океана за ее воротами, но, сколько он ни вглядывался, там, среди волн, не угадывалось ничего похожего на большой морозильный траулер.
Заглянув к нему в комнату, жена увидала между полом и нижним краем шторы голые тугие голяшки, молча постояла в двери, молча ушла и молча встала перед окном столовой.
Совсем бы пустым мог показаться дом, если бы не рев штормового наката, не голос брата моего, Алексея.
...Продолжение в следующей части.