Когда началась война, мы с Гуриком играли в футбол. Я уже с четверть часа лупил по мячу, пытаясь пробить ворота, и каждый раз он под Гуриково улюлюканье ударялся об штангу или улетал в заросли крапивы позади сетки. Тут-то на поле и выбежала маленькая Каринэ.
— Гурик, Гурик, пошли домой! — пропищала она и, прежде чем брат успел крикнуть ей в ответ ей что-нибудь обидное, выпалила: — На нас японцы напали!
Мы переглянулись и, не сговариваясь, со всех ног бросились в поселок. Добежав до своего двора, я распахнул калитку и чуть не сбил с ног деда, который ковылял от крыльца в сарай.
— Дед! — крикнул я, задыхаясь. — Дед! Слышал, война началась?
— Цыц, че орешь, холера, — пробурчал дед, и меня окутали облака винных испарений. — Ну, слышал.
— Обалдеть! — я прошмыгнул мимо и кинулся в дом, к телевизору.
По всем каналам крутили новости, и, переключаясь между ними, я в общих чертах смог составить картину случившегося: японские войска заняли Южно-Сахалинск, их военная эскадра курсировала в Татарском проливе и намеревалась оккупировать Приморье. На дрожащем экране передо мной плескалось таинственное далекое море, которое рассекали наши и вражеские корабли, похожие на всплывших из глубин древних животных. Я не мог поверить своим глазам. Что это? Настоящая, не киношная война? В памяти хороводом пронеслись все книги «Библиотеки приключений», прочитанные за последние несколько лет. В груди защемило, и вдруг отчего-то захотелось стоять там, на палубе, с биноклем в руках, чтобы соленый ветер хлестал в лицо холодными брызгами. Я так отчетливо представил это себе эту картину, что даже зажмурился.
Следующие несколько часов мы провели с дедом у включенного телевизора. Точнее, я сидел у телика, а дед, вооружившись дробовиком, который он вытащил из сарая, устроился на крыльце с транзистором на коленях. Когда передавали какую-нибудь свежую новость, мы орали друг другу: «О, наши самолеты с десантом приземлились под Владиком!» (я), или: «Етить-колотить, у япошек всеобщая мобилизация, Хиросимы им мало!» (дед). Скоро в транзисторе сели батарейки, и дед перебрался ко мне в дом. Около шести мы синхронно вскрикнули. По центральному каналу сообщили о том, что Япония официально объявила России войну. Еще через пятнадцать минут у нас в поселке вырубили электричество. Дед, ворча себе под нос и тихонько матерясь, начал шарить в потемках в поисках макарон, которыми мы ужинали почти каждый вечер. Я вышел на крыльцо и увидел, как по заросшей травой дороге ко мне бежит Гурик. Через плечо у него болталась большая тряпичная сумка. У забора он остановился и, тяжело дыша, схватился пухлыми руками за штакетины.
— Выйдешь? — Достал из сумки и покрутил в воздухе упаковку сосисок и половинку кирпичика черного. — Пойдем на речку, на костре пожарим!
Я крикнул деду, что есть не буду, и выбежал за калитку.
Мы отправились на речку.
— Ну что, как твои? — спросил я, когда мы вышли на дорогу.
В поселке было непривычно пусто.
— Да ничего, прилипли к телику, — Гурик пожал плечами. — Батя сказал — бояться нечего. У нас ядерная бомба, а у японцев нету. Так что они быстро смотают удочки.
— Ты вообще хоть представляешь, что будет, если рванет ядерная бомба? — возмутился я. — Сколько людей поумирает?
— Да не-е-ет, — снисходительно протянул он, — ядерная бомба нужна не для того, чтобы ее взрывать, а для того, чтобы ей грозить. Понимаешь?
Меня злило, когда он начинал говорить со мной как с маленьким, поэтому я ничего не ответил. Мы пару минут шли молча, и Гурик даже стал насвистывать что-то, чем окончательно вывел меня из себя. Свистеть как ни в чем не бывало, когда в стране война? Это уж слишком. Меня распирало от желания поговорить с кем-нибудь обо всем этом, с кем-нибудь, кто действительно разбирается. Поэтому я предложил:
— А давай зайдем на бревна?
— На бревна? — нахмурился он. — Зачем это?
— Ну давай, — настаивал я, — там наверняка сейчас народ, послушаем. На секундочку. А потом — сразу на речку.
— Да какой там народ… Ну ладно, если только на секундочку, — нехотя согласился он.
На бревнах за крайним домом поселка, который мы называли заброшенным, по вечерам собиралась вся местная молодежь: там обсуждались последние новости, создавались пары, городские под руководством опытных поселковых впервые пробовали курить — в общем, там происходило все то, что дед одной фразой обозначал как «тянуть канитель». Мы с Гуриком туда почти не ходили. Моего друга в поселке не любили. Главным образом потому, что он был армянином, а еще потому, что отец его владел несколькими овощными ларьками в Ильинске. В поселке у них был самый большой и красивый дом, где они всей семьей жили круглый год, так что обитатели соседних покосившихся дачек, не особенно скрываясь, называли их «хачиками» и «торгашами». Меня же не любили за компанию, поэтому каждый наш визит на бревна легко мог обернуться потасовкой. Но в этот раз, я был уверен, всем будет не до этого.
Еще на подходе мы услышали гул голосов. Я обрадовался — значит, не ошибся, и если повезет, то там будет кто-то из пацанов, которые служили. Но на посеревших от влаги и времени бревнах сидели лишь девчонки — Таня и ее подруга Лиля. Тут же обретались поселковые подростки — Киря и Серый.
— О, какие люди, — протянул Киря, увидев нас. — И че хотим?
— Садитесь, мальчики, — сказала Таня и похлопала рукой по бревну рядом с собой.
Мы с Гуриком переглянулись и полезли на бревна.
— Мы тут войну обсуждаем, — сказала Таня и посмотрела на меня.
От серьезного взгляда ее больших серых глаз у меня все спуталось в голове, и я, не сообразив, что ответить, несколько раз тупо кивнул.
— И что война? — с напускным равнодушием поинтересовался Гурик.
— У Таньки брат на Сахалин уезжает, — сообщила Лиля и сделала серьезное лицо.
— Он что, военный? — все так же безразлично уточнил Гурик.
Таня покачала головой:
— Добровольцем.
— Как добровольцем? — воскликнул я и тут же постарался, подражая Гурику, вернуться к ровному тону: — Разве набирают добровольцев?
— Вы че, совсем лопухи? — влез Киря. — По радио вовсю передают, что открыли набор в административно-хозяйственный корпус. Готовить, убирать, грузить там что. Кто во что горазд.
— Батя мой приехал с работы, говорит, в Ильинске уже пункт записи открыли — прямо в школе рядом с ихним автопарком, — авторитетно вставил Серый.
— Да, — вздохнула Таня, и мне показалось, что она сейчас заплачет, — поезд на Сахалин будет в конце недели.
— Я тоже пойду. Добровольцем, — услышал я свой собственный голос.
Над бревнами повисла тишина. Гурик пихнул меня в бок. Я смотрел на Таню. Глаза ее округлились, в них мелькнул испуг, смешанный с недоверием.
— Опа, вот это номер, — Киря громко хлопнул себя ладонями по бедрам и поднялся с корточек. Вид у него был такой, будто сейчас он повалит меня лицом на землю и начнет пинать. — Вот так герой — штаны с дырой! Тебе сколько годиков-то, маленький? Туда ведь малышей не берут.
Я перевел взгляд на девочек.
— Набор с шестнадцати лет, — подсказала Таня.
— Ну вот... Как раз, — смутившись, сказал я и почувствовал, как Гурик еще раз пихнул меня локтем.
На этот раз я в ответ со всей силы толкнул его в ответ, он крякнул и затих.
— Че ты гонишь, тебе же нет шестнадцати, — хохотнул Серый.
— Да иди ты, — огрызнулся я. — Тебе паспорт показать?
— Да че мне твой паспорт, у тебя на роже написано…
— Ну все, хватит. Дегенераты, — Таня встала и начала осторожно спускаться с бревен. — Ты когда едешь записываться? — обернулась она ко мне.
— Ну… Не знаю… Завтра, — промычал я.
— Давай послезавтра? — попросила она. — Я с тобой поеду.
Я ошарашенно кивнул. Таня развернулась и, ни с кем не прощаясь, пошла в поселок. Парни молча смотрели ей вслед. Лиля тоже соскочила вниз, состроила рожу Кире, который от недоумения только хлопал глазами, и побежала за подругой.
— Пошли, — шепнул мне Гурик. — Ща бить будут.
— Пофиг, — ответил я.
Во мне созрела какая-то мрачная уверенность в себе и собственной взрослости. Видимо, она передалась окружающим, потому что поселковые переглянулись, а потом Киря спросил:
— Ты че, реально поедешь записываться?
— Реально, — ответил я.
Он покачал головой.
— Ну ты без башни.
Серый добавил:
— Батин брат механиком в Сирии был. Вернулся без ног. Еле с того света вытянули.
— А давайте костер жечь? — предложил вдруг Гурик и достал из сумки сосиски. — Жрать охота.
— О, ништяк, — оживились парни, — закусон будет. У нас тут это… — Серый вытащил из пластикового пакета полторашку пива. — Пивас.
Он непроизвольно улыбнулся, и я почувствовал, как мое лицо растягивается в ответной улыбке.
Ночью в постели мне никак не удавалось заснуть. Пивное послевкусие горчило во рту. Как только я закрывал глаза, кровать начинала быстро-быстро вращаться, и внутренности подступали к горлу, как будто я уже был на борту эсминца, попавшего в шторм. Поэтому я лежал и пялился в темноту, пытаясь осмыслить все произошедшее за день. Я думал о том, как все вокруг вдруг резко изменилось, будто война, как кислота, плеснула из телевизора и покорежила внешний вид привычных вещей, и моя жизнь, такая понятная и беззаботная еще утром, вдруг тоже в одночасье превратилась в какую-то другую, с большим и пугающим неизвестным впереди. Я вспоминал ту картинку из новостей и свое странное, почти счастливое ощущение, которое накатило на меня днем, и пытался вызвать его повторно, чтобы придать себе бодрости. Ничего не получалось — вместо этого я испытывал томительный страх, отвращение к себе, сдуру сболтнувшему лишнего, и стыд. Особенно жгучим был стыд — думая о влажных печальных Таниных глазах, я чувствовал, как щеки заливаются пылающим румянцем. Я ругал себя последними словами. Было понятно, что я не могу и, что важнее, не хочу ехать никуда добровольцем, но теперь все так запуталось, что нужно было искать правдоподобную причину, чтобы снять с себя обещание и не опозориться в глазах ребят. Под утро я наконец нашел спасительную соломинку — деда, за которым нужно ухаживать, и решил обыграть ситуацию так, что мне не на кого его оставить (что было правдой), и, надеясь, что на следующий день, может быть, никто не вспомнит о разговоре на бревнах, с чуть полегчавшим сердцем заснул.
Проснулся я от жуткого грохота. На ходу натягивая штаны, выскочил в кухню и увидел деда, сидящего на полу рядом с перевернутой деревянной приступкой, которую он использовал для того, чтобы дотягиваться до верхних полок кухонных шкафов. По полу были рассыпаны осколки бабушкиных сервизных чашек, голубых, с золотым кантиком.
— Етить-колотить, — раздосадовано бурчал дед. — Ну что ты будешь делать!
— Ты цел, дед? — я присел рядом на корточки.
— Да цел, цел, — пыхтел он, поднимаясь, — что мне сделается-то. Чаю вот хотел попить по-человечески, повод-то ведь какой…
— Какой еще повод? — насторожился я.
Вместо ответа дед шагнул ко мне и обнял. Я отшатнулся. Такое проявление любви с его стороны было мне в новинку. «Похоже, нажрался, да не на шутку», — подумал я. Однако от деда ничем не пахло. Выпустив меня из своих костлявых объятий, он ткнул пальцем в сторону стола.
— Садись. Так попьем. Вот ведь ситуация! Ты сам решил или надоумил кто?
— Что-то я не понимаю… Ты о чем? — внутренности снова всколыхнулись, и я присел на старенький шаткий стул.
— Так все говорят, ты в добровольцы решил податься.
— Кто все? — испугался я.
— Ну кто, — закатил глаза дед и начал длинно перечислять, кого из поселковых он утром встретил и с кем успел эту новость обсудить. — Вот и думаю, — закончил он, — ситуация получается… Все знают, один я не в курсе.
Я закрыл лицо руками. Ужас и отчаяние обожгли меня, как будто кто-то перевернул стакан кипятка мне за шиворот.
— Дед, ты все не так понял… — бормотал я.
— Чего не понял? Ты говорил или не говорил, что в добровольцы пойдешь?
— Ну говорил…
— Ну так че тут понимать-то? Или передумал?
Я опустил глаза и качнул головой.
— Прально, Митька, — одобрительно закивал дед, — мужик сказал — мужик сделал. Дело твое правое, поедешь, повоюешь, приструнишь узкоглазых, вернешься домой, — он рассуждал так буднично, как будто речь шла о поездке на затон на рыбалку. — Молодец! Хошь, я те дробовик подарю?
Я закусил кулак зубами и еще раз качнул головой.
— Прально, — еще раз поддакнул дед, — пусть у меня будет. Вдруг до нас докатит, хоть будет чем отбиться. А давай-ка за такое дело — по одной, — подмигнул он и потянулся к шкафу. — Стопарики достанешь?
Я вскочил с места и выбежал из кухни. Мне надо было срочно увидеть Гурика.
— Ну вот зачем было трепать…
Мы сидели у него во дворе: я примостился на краю песочницы, сколоченной дядей Суреном, отцом Гурика, для Каринэ, сам Гурик ходил вокруг меня кругами, нервно пережевывая бутерброды, которые тетя Аюна, его мама, приготовила на завтрак. У меня в руках тоже был ломоть батона с кружком докторской колбасы, но кусок не лез в горло.
— Весь поселок теперь только об этом и говорит… — Гурик взволнованно всплескивал пухлыми руками.
— И что мне делать? — мрачно спросил я и положил нетронутый бутерброд на край песочницы.
Гурик тут же приземлился рядом. Он надкусил его и, не переставая работать челюстями, прижал ладони ко лбу и крепко зажмурил глаза — он всегда так делал, когда напряженно соображал. Я молча чертил носком кроссовки полоски на пыльной земле.
— Я думаю так, — сказал он минут через пять. — Тебе надо получить повестку, а потом не поехать — сказать, что заболел там или что еще…
— Да кто мне ее выдаст! Мне же нет шестнадцати лет…
— Зато мне есть… — сказал Гурик и широко улыбнулся.
Час спустя, запершись в ванной, мы красили мне волосы краской тети Аюны. Я склонился над раковиной, а Гурик тщательно растирал на моей голове содержимое белого тюбика с надписью «Оттенок 07 „Черная пантера“». Жижа затекала в глаза и противно щипала.
Высушив голову полотенцем, отчего оно приобрело угольный оттенок, будто им вытирал лицо шахтер из забоя, я глянул в зеркало и ужаснулся. Волосы мои, до того светло-русые, почернели, но вместе с ними почернела и кожа на лбу и щеках, и уши… Гурику пришлось бежать за ацетоном и оттирать следы краски, отчего на месте черных подтеков оставались красные пятна.
— Все равно не похоже, — сказал я, обреченно сверяя свой новый облик с фотографией в Гуриковом паспорте. — У меня волосы прямые.
Про отсутствие у меня пухлых щек я решил умолчать.
— Ерунда, — заверил меня Гурик. — Подумаешь, похудел. А кудри мы тебе сейчас организуем.
Он принес из родительской спальни щипцы для завивки. Я застонал, но делать было нечего.
Дядя Сурен ехал в Ильинск после обеда, и мы с Гуриком напросились прокатиться вместе с ним. Я нацепил на голову дурацкую дедову кепку, которая полностью закрывала мою новую прическу, так что он не заметил никаких перемен, разве что иногда искоса поглядывал в зеркало заднего вида на мой нелепый головной убор. В городе мы расстались на центральной площади у памятника Ленину и договорились встретиться на том же месте через час. Перед тем как уйти, Гурик тайком сунул мне паспорт и поднял большой палец вверх. Я вяло улыбнулся ему в ответ.
Перед двухэтажным зданием школы было пусто. Я присел на скамейку у входа и подождал минут десять. За это время никто не вошел и не вышел из двери. «Может, не работают сегодня?» — проблеск надежды придал мне сил, я поднялся и зашел в вестибюль. На стене напротив входа висело от руки написанное объявление: «Запись добровольцев, каб. 18» — и была начерчена кривая стрелка. Я поплелся в указанном направлении. Дверь кабинета номер 18 была гостеприимно распахнута. Внутри, за учительским столом в окружении развесистых традесканций, расположилась дородная дама с пуховым платком на пышных плечах. Она смерила меня строгим взглядом через толстые линзы очков и с легким раздражением в голосе прокартавила: «Проходите». Я замер на пороге. Увиденное сильно отличалось от моих представлений о том, как выглядит запись в добровольцы: ни тебе переполненного молодежью коридора, ни военного в форме, который бы по-отечески похлопал бы по плечу… «Проходите!» — повторила дама, повысив голос.
Я сделал несколько шагов по направлению к ней и замер.
— Садитесь. Паспорт, — приказала она все с тем же неудовольствием, как будто ждала меня целый день, а я только сейчас соизволил явиться.
Я вытащил Гуриков паспорт и одновременно стянул кепку, демонстрируя россыпь вороных кудрей на голове. Кажется, при этом я покраснел, но дама не обратила на меня внимания и начала переносить паспортные данные в большую разлинованную книгу. Затем она взяла мою фотографию — перед школой я успел забежать в соседнюю фотобудку — и наклеила на продолговатый листок, который вытащила из стопки неровно нарезанных бумажек. Она вписала в пустоты мое (то есть Гуриково) имя и протянула листок мне. Я пробежал его глазами. В нем значилось, что завтра к девяти ноль-ноль мне следует явиться на Ильинский вокзал, сбор под часами, при себе иметь личные вещи весом не более восьми килограммов.
— Что это? — спросил я.
— Повестка, — ледяным тоном ответила дама.
Видно было, что мое присутствие уже утомило ее.
— А… Как вообще… Куда мы поедем? Надолго ли… — растерялся я.
— Я ничего не знаю, молодой человек, — отрезала она, сняла очки и начала тереть глаза, растягивая кожу на обрюзгших веках. — Я только записываю. На месте все выясните.
Я встал и молча пошел к выходу.
— Я на тебя не сержусь за то, что ты не взял меня с собой, — говорила Таня, не сводя с меня серьезных серых глаз, — я понимаю, в такой момент вообще все путается в голове.
Мы стояли за углом заброшенного дома. С бревен, где ребята решили устроить мне отвальную, доносились крики и гогот. Жгли костер. Я смотрел на Таню как зачарованный и в тот момент сам верил в то, что завтра меня ждет дальняя дорога — может быть, в один конец.
— Напиши мне обязательно, — сказала она. — Вот, — она вложила в мою ладонь сложенную в несколько раз бумажку. — Это мой московский адрес.
Я кивнул ей.
— Ну не стой же ты как истукан.
— Хорошо, — ответил я и переменил позу.
Таня вздохнула, чуть задрала голову, сложила губы бантиком и прикрыла глаза. До меня дошло: она хотела, чтобы я ее поцеловал! Я, не медля, сгреб ее в охапку и прижался губами к ее губам.
— Дурак! — крикнула Таня, отпихнула меня и побежала к костру.
В этот вечер на бревнах практически не было свободного места: вся молодежь поселка собралась меня провожать. Жарили хлеб и сосиски, курили. Я сидел у костра и смотрел на огонь. Ко мне периодически подсаживался то один, то другой, все говорили что-то напутственное, шутили по поводу покрашенных волос, хлопали по плечу. Я слушал вполуха, улыбался, благодарил. Сквозь дрожащие язычки пламени я смотрел на Гурика, который ошивался в сторонке, угощал девчонок конфетами, они смеялись. Таня тоже была там и улыбалась. Мне вдруг подумалось о том, как быстро они меня забудут. Через неделю, максимум через две они будут собираться на бревнах, болтать, и мое имя уже не всплывет в их разговорах, оно, как и я сам, канет в прошлое. А Таня, может быть, начнет гулять с Гуриком… Я почувствовал, как глаза наполняются слезами, и что есть силы сжал зубы. Не хватало еще расплакаться при всех. Рядом на корточки опустился Серый.
— Страшно? — спросил он.
Я молча пожал плечами.
— Не дрейфь, — сказал он, — у меня братуха тоже записался. Вместе поедете, будете помогать друг другу… Он у меня качок, в обиду не даст, если че… Ну и вообще…Ты это…Нормально все будет. Давай там, за наших, — он хлопнул меня по спине.
Я встал, ответно толкнул его в плечо, скривив лицо в улыбке, пробурчал что-то вроде «спасибо» и пошел прочь от бревен. Все взгляды устремились на меня.
— Скоро приду, — соврал я и поспешил скрыться за поворотом.
Дома воздух сотрясался от дедова храпа. Я прошел в свою спальню и, не раздеваясь, повалился на постель. Внезапно пришло понимание того, что я не смогу утром заболеть. Я уже сел в этот поезд на Сахалин, и он увозит меня на всех парах от Ильинска, от нашего поселка, от деда, от Гурика… Я поднялся, достал из шкафа рюкзак, кинул туда пару футболок, перемену белья, книжку, наушники, фонарик. Аккуратно сложил и засунул в наружный карман повестку. Затем вышел на кухню, включил свет и сел писать письмо маме.
В окно что-то звонко стукнулось. Я подошел и сквозь собственное отражение в стекле разглядел Гурика, стоящего за забором. Отодвинул ржавый шпингалет и распахнул створку.
— Ты чего ушел? — спросил он.
— Мне вставать рано, — ответил я.
— Ой, да ладно. Успокойся уже. Погеройствовал — и хватит.
— Ты думаешь, мне слабо, да? — разозлился я.
— Ничего я не думаю, — сказал Гурик.
— Ну так я возьму и поеду.
— Ну и дурак будешь, — ответил он.
— Да пошел ты!
Я с треском захлопнул окно, рывком задернул полупрозрачные шторы и вернулся за стол.
Письмо маме не клеилось. Я не знал, что писать. Объяснить, ей, что сподвигло меня на это приключение? Рассказать все как есть или присочинить легенду? Или просто успокоить ее, написать, что со мной ничего не случится? В итоге я наскреб несколько строчек, в которых просил беречь себя и, подумав, добавил еще, что люблю ее. Эта фраза отчего-то далась особенно тяжело. Еще я черканул коротенькую записочку деду с просьбой переслать письмо маме как можно скорее. Оставил все это на столе, вернулся в комнату и до утра разглядывал узорчатый от света и теней потолок.
Электричка прибывала на вокзал Ильинска без четверти девять. Я продрог в холодном и пустом вагоне, хотелось спать, но глаза как будто остекленели после бессонной ночи и отказывались закрываться. Кроме того, я боялся случайно пропустить свою станцию.
Возле здания вокзала под часами уже собралась порядочная толпа. Парни и мужчины постарше топтались возле входа, зевали и пили кофе из бумажных стаканчиков. Руководил добровольцами усатый мужчина в форме — как раз такой, какой, по моему представлению, должен был встретить меня на пункте записи. Я направился прямиком к нему и протянул ему повестку.
— Та-ак-с…— он забегал глазами по списку, закрепленному на дермантиновом планшете. — Гаспарян Гурген… — и несколько раз поднял на меня глаза, сверяясь с фото.
— Митяй, здорово! — услышал я и обернулся.
Коля, брат Серого, проталкивался ко мне сквозь толпу.
— Ну че, повоюем?
— Митяй? — переспросил офицер.
— Митяй, друган мой, — дружелюбно улыбнулся Коля усатому, обнимая меня за шею своей огромной мускулистой ручищей.
— А где Гурген Гаспарян? — не понял военный. — Это вы что же, по чужой повестке пришли, что ли?
Коля отстранился и обеспокоенно заглянул мне в глаза:
— Так ты че, вместо армяшки?..
Я метнул на него уничтожающий взгляд.
— Гражданин, — обратился ко мне офицер. Маска дружелюбия сползала с его лица, — паспорт предъявите, будьте любезны.
Я начал рыться в рюкзаке, делая вид, что ищу его.
— Кажется, дома забыл, — пробормотал я.
— Вы уж поищите потщательней. Явка по чужой повестке карается законом, — со значением произнес военный.
Я закивал и снова запустил дрожащие руки в сумку.
— Митяй, помочь? — шептал мне Коля.
— Отвали, — шептал я ему в ответ, отодвигаясь в сторону, как бы для того, чтобы не мешать вновь подходящим добровольцам.
Дождавшись момента, когда военный отвлечется на новичка, я вскинул рюкзак на плечо и бросился бежать.
Толпа за спиной загалдела. Я мчался что есть мочи по улицам, сворачивая на мелкие переулки, петляя и путая за собой следы, как бывалый преступник. У меня не хватило духу оглянуться, но вскоре стало понятно, что погони нет. И все же я не мог остановиться. В боку кололо, пересохший воздух драл горло наждачкой, хотелось пить. Я чуть сбавил ход и, пробегая по Центральной площади, вдруг увидел машину Гурикова отца. Я кинулся к ней. Передняя дверь распахнулась, из нее вылетел Гурик и побежал мне навстречу. Мы обнялись.
— Слава богу, — сказал он. — Мы за тобой приехали.
С водительского сиденья вылез дядя Сурен и наблюдал за нами, уткнув руки в боки, чуть заметно улыбаясь в усы.
— Ну и влетело мне из-за тебя вечером, — говорил Гурик, пока мы шли к машине. — Брат Серого вчера увидел в списках добровольцев мою фамилию, и их отец пришел к моему. Был допрос, меня практически пытали… Пришлось все рассказать. Приехали на вокзал — тебя не нашли и вот город прочесываем.
— Залезай, боец, — дядя Сурен насмешливо потрепал меня по затылку. — Дембель твой наступил.
Мы расселись по местам, Гурик вперед, я — на заднее сиденье. Машина тронулась.
Когда мы выехали на шоссе, растянувшееся вдоль железной дороги, нас обогнал поезд, идущий на Сахалин.
— Спасибо, — сказал я, — спасибо вам, — и увидел в зеркале заднего вида улыбающиеся глаза Гурикова отца.