Амина лежала у горной речушки, на твердом щебне, разбросав руки. Он прикоснулся к ее руке и почувствовал что-то мокрое и клейкое. «Амина, что же ты наделала? Ведь я хотел только спросить, куда ты идешь, и подвезти, если нужно. Неужели... неужели это по моей вине?»
Слезы душили его. «А может быть, еще не поздно...» Эта мысль придала ему силы. Он смочил в реке ее шелковую косынку и протер ей лицо. Но оно было бледным, безжизненным, бездыханным. Чаран с трудом взвалил ее тяжелое тело себе на спину и, цепляясь руками за колючки да скалистые уступы, стал карабкаться вверх. Его ноша была тяжела, она тянула его обратно, в бездну. Лицо и спина взмокли от пота. Несколько раз Чаран срывался и тогда медленно скользил вниз, разрывая одежду об острые камни и колючки. Но, застряв на каком-нибудь выступе, отдышавшись, снова лез вверх.
Три дня и три ночи врачи боролись за ее жизнь. Трое суток она не приходила в сознание. А на четвертый день услышала разговор, доносившийся из далекого далека:
— Живого места нет...— говорил чей-то сочувственный голос.
— Ничего, переборет. Организм здоровый, молодой,— отвечал другой голос.
— А ты кем ей будешь?
— Брат я.
Амина, превозмогая тяжесть век, словно на каждом лежало по кусочку свинца, раскрыла глаза. Белый туман качнулся перед ней. Наконец стали неясно вырисовываться предметы: белые койки, белые люди в белых халатах. И ближе всех какой-то белый сугроб. Сугроб пошевелился, склонился над ней, и Амина узнала Чарана. Это он сидел на табуретке возле ее койки, и его рука, прохладная как снег, лежала на ее горячей руке.
Три месяца пролежала Амина в больнице, и не было дня, чтобы Чаран не навестил ее. Приходили и отец с мачехой. Отчим же не навестил ее ни разу! И жене запретил, и детей не пускал. «Если зеленый плод сам отделился от ветки, пускай и гниет там, где упал»,— заявил он.
Но мать Амины, несмотря на строгий наказ мужа, несколько раз приезжала в больницу тайком: ее привозил на своем грузовике Чаран.
— Вай, доченька,— сокрушалась она,— какой замечательный парень этот Чаран. И на базар съездит, и детей приласкает, и меня утешит. Хороший конь познается на трудной дороге, а человек — в беде.
Амина и сама ловила себя на мысли, что скучает без Чарана. Сердце переполняла благодарность к нему. Она не могла сдержать тревоги, если он задерживался, не сводила глаз с двери, ела без аппетита. Когда же больные говорили: «Вот и пришел твой брат», слово «брат» кололо ее, как заноза.
Может быть, Амина так и осталась бы в ауле, предложи ей Чаран руку и сердце. Но, помня о случившемся, он и мысли такой не допускал, покорно смирился с тем, что Амине он только брат. Поэтому Амине ничего не оставалось, как уехать учиться в город. И здесь Чаран помог ей: ему удалось узнать, что в пединституте на физико-математическом — недобор. И хотя Амина мечтала о медицинском, она согласилась и на этот вариант. Во-первых, потому что в медицинский был большой конкурс, а подготовиться к экзаменам она не успела. А во-вторых, в пединституте легко обеспечили общежитием, а горянок из дальних районов — еще и бесплатным питанием... Так решилась ее судьба.
Палата уже проснулась и нехотя, вялая со сна, вступала в опостылевшее больничное утро. От вчерашней бодрости, которую внесла новенькая, не осталось и следа. Да и сама Амина чувствовала себя ослабевшей, разбитой. Градусник под мышкой холодил, как льдинка.
— Вай, совсем мне плохо, — пожаловалась Хатимат, растирая больной бок.
Если сейчас не перевести все на шутку, пропала вчерашняя психотерапия — поняла Амина и, вскочив, босиком, подбежала к койке Хатимат:
— Ай-яй-яй, Хатимат. С тебя тридцать копеек.
— Вай, совсем забыла я, — оправдывалась Хатимат, доставая из-под матраса кошелек. Однако это пустячное огорчение отвлекло ее от главного — мысли о больном боке. Цель была достигнута.
Женщины заулыбались, подтрунивая над оплошностью Хатимат.
— На зарядку становись! — провозгласила Амина. Она обходила койки, отбирала градусники и говорила, смеясь: — Температура нормальная, а значит — ничего не болит.
И женщины доверчиво протягивали ей градусники, а в глазах у них вспыхивал огонек надежды.
И только Зайнаб воспротивилась.
— Я отдам градусник только тому, кто мне его вручил, — провозгласила она и отвернулась к стене.
— Ноги поставьте на ширину плеч! Руки в стороны! Раз-два, начали! — голосом диктора командовала Амина.
Сначала за ней встала Лара, потом Асият, потом Хатимат...
И вот уже вся палата, кроме Зайнаб, приседала, выгибалась, вскидывала руки...
Когда же Амина с Ларой, захватив полотенца, вышли, чтобы принять душ, Зайнаб проворчала:
— Сегодня же скажу главврачу, пусть ее отсюда заберут. Здесь не спортзал.
— Зря ты так,— вздохнула Асият.— Чует мое сердце, эта Амина больнее нас всех...
А через два часа, в ожидании утреннего обхода врача все в палате сидели причесанные, умытые, надушенные. Палата благоухала, как сад.
Одна Зайнаб лежала, уткнувшись носом в стенку, с помятым лицом и спутанными волосами.
— Ты, Амина, на нее не обижайся,— прошептала Асият на ухо Амине, когда та расчесывала ей волосы.— У Зайнаб свое горе. Представляешь, единственный сын ни разу не навестил ее. Говорят, у нее нелады с невесткой и та его не пускает. Потому-то она такая озлобленная.
В это время дверь широко распахнулась, и в палату в сопровождении медсестры, сияя улыбкой и белизной накрахмаленного халата, вошел врач.
— Здравствуйте, красавицы! — пробасил он, окинув палату быстрым и зорким взглядом.— О, да какие вы сегодня молодые да нарядные! Куда я попал,— обернулся он к медсестре,— в больницу или на конкурс красоты? Ну, как мы себя чувствуем? — обратился он к Асият, присаживаясь на край ее койки.
— Спасибо, гораздо лучше.
— Последние анализы,— потребовал он, протягивая руку к медсестре и глядя на Асият. Амина заметила, как опечалилось его только что по-мальчишески задорное лицо, когда он заглянул в историю болезни.— На ноги не жалуетесь? — спросил он и, откинув одеяло, надавил пальцами на ноги. Амина со страхом смотрела, как на месте его пальцев остаются глубокие вмятины. Затем он подошел к койке Хатимат.
— Я бы вас ни за что не узнал,— проговорил он, с удовольствием оглядывая ее прическу.— Подменили мне больную, а, сестра?..
— Ой, это все Амина,— покраснела, Хатимат. Она всегда краснела, когда ей уделяли внимание.
— Амина,— быстро проговорил врач.— Вот оно что! Новенькая? — и он обернулся, ища глазами Амину.— Прекрасно, прекрасно. Значит, у меня теперь надежный помощник.
Хатимат между тем, смущенная словами доктора, пыталась повязать голову косынкой.
— О, зачем же прятать прическу... Ну, так на что мы сегодня жалуемся? Анализы хорошие, очень хорошие...
И он, оставив Хатимат, сгоравшую от смущения, пошел к Айшат.
Тут он обратил внимание на всклокоченные, сбившиеся волосы Зайнаб.
— А вы у меня почему без прически?
— Мне не до баловства, — сухо ответила Зайнаб. — Я очень больна.
Врач почмокал губами, глядя на нее с неодобрением.
— Все думают, что я притворяюсь, и вы тоже думаете, — вдруг зарыдала Зайнаб.
— Что вы, что вы, мы совсем так не думаем. Только не надо помогать своей болезни,— и он взял ее руку, пытаясь прощупать пульс.— Элениум, по одной таблетке три раза в день,— кивнул он медсестре и отошел к Ларе.
— Ну, моя красавица, когда же свадьба? — спросил он, глядя на нее с нежностью.
— Марат Гамзатович, когда же операция? — вопросом на вопрос ответила Лара.
— Скоро, скоро, только обещай мне перед всеми, что я буду на твоей свадьбе тамадой.
Дошла очередь и до Амины.
— Давно это у вас? — спросил он, просматривая историю болезни.
— Тупая боль уже второй месяц, — тут Амина понизила голос до шепота, так что даже ее соседка Айшат, изо всех сил пытавшаяся уловить ее слова, ничего не расслышала.