Signatory vintage — примерно: «заверено подписью». Под этой вывеской — личная селекция и репутационные риски негоцианта Эндрю Саймингтона, виски от различных производителей, отобранные им собственноручно. История эта недавно отпраздновала тридцатилетие: в 1988 году пилотным образцом была двадцатилетняя бочка Glenlivet 69 г.р. По слухам, не ахти какой релиз, но ценен он за выслугу лет и как артефакт, стартовая позиция.
Парадоксально, но ноги у этой затеи растут из кризиса второй половины восьмидесятых, когда резко упал спрос на виски как таковой, а односолодовые релизы вообще почти не рассматривались как самостоятельное явление и шли ингредиентами для купажей. В пику предприятиям, ориентированным на ширпотреб, Саймингтон выплыл на том, что сразу поставил на штучный продукт и жёсткую селекцию. В профессии Эндрю наследовал деду, который, впрочем, производил вполне ординарный купаж VAT 69, примечательный разве что шуткой о том, что это телефон Папы Римского в Ватикане. Тут, впрочем, сработала не столько наследственность, сколько старт трудовой биографии: Эндрю начинал ассистентом менеджера в самом престижном отеле Эдинбурга Prestonfield House — помпезном сооружении XVII века с соответствующей клиентурой и запросами, отсюда и бутиковый формат собственного дела. Полки этого заведения уже тогда знали односолодовый продукт, и далеко не рядовой. Изначально у Эндрю были планы получать под розлив каждой бочки автограф того или иного статусного персонажа, благо в гостинице недостатка в таковых не было. Ближе к делу идея трансформировалась, а название бренда осталось прежним и стало означать розлив под личную гарантию владельца.
Single malt на тот момент был счастьем маргиналов — в основном, местных, в Европе на него стабильно откликались разве что итальянцы. Тех, впрочем, чаще прельщали не гастрономические свойства, а эстетические, проще говоря, велись они больше на экзотический, по их меркам, дизайн изделия.
Эндрю Саймингтон — не негоциант в чистом виде, своё производство у него есть. Это, как можно уже догадаться, самый перфекционистский формат — маленькая компания с тотальным контролем качества на всех этапах. Иного в его исполнени и быть не могло. В 2002-м Эндрю купил дистиллерию Edradour, самое маленькое производство Шотландии с двумя перегонными кубами. На этот шаг Саймингтона сподвигла жена-немка, и вектор был угадан удивительно верно: общая тенденция сегодня такова, что спирты постепенно становятся предметом скорее обмена, чем продажи, и уверенно чувствуют себя лишь те негоцианты, что завели собственное производство.
В интервью Чарльзу Маклину (тому самому, не переспрашивайте) Саймингтон честно озвучил свою профессиональную доктрину: любая стыковка процессов — зона риска, ничего выпускать из поля зрения нельзя — никак и никогда, даже погрузку бочек. Как негоциант он держит небольшую маржу, это позиция. Идея в том, чтоб виски многолетней выдержки приобретался и выпивался ценителями, а не застревал на годы в коллекциях толстосумов. Первые делают бренду имя и резонанс, вторые — дают лишь сиюминутную прибыль, а тут игра в долгую.
Стелить мягко в этот раз не стали: все 4 релиза — крепостью от 49,5% и выше. В первых двух случаях это ощутимо вполне.
1.Glentauchers 1997, aged 20 years; 49,5%. Совсем камерная история: таких бутылок в мире 211, эта — сто сорок первая. Резковат — и на нос, и на язык. Это не выглядит критично, но возраст выдержки мог бы и обстругать, снизить агрессию. Однобочковой розлив, Бурбон, и тара пришла в Шотландию неразобранной, не по клёпкам, а изделием. Вполне благородный яблочно-медовый комплект, но спиртуозность, увы, главнее, и со временем это не сглаживается. Одним словом, резв не по годам.
2.Glen Elgin 1997, 22 y.o.; 49,5%, Бурбоновый хогсхэд.* 284 бутылки на весь мир, наша — 260-я. Завод — поставщик спиртов на White Horse. В пору закладки этих дистиллятов в бочки таким портфолио можно было козырнуть, сегодня это скорее отягчающее, мир потянулся к эстетике. Второй образец пошёл как первый — абсолютно та же интонация, лишь немного просел в ароматике; такое впечатление, что напиток прежний, просто у тебя слегка убавилось остроты нюха. Довольно спиртуозно, и для такого пробега бочку особенно не слыхать, привычной для Бурбона ванили тут минимум. Спойлер: через пару часов пустой бокал ванилью также не грешит, а мог бы. Битое яблоко с бочком — это сколько угодно, а ещё вдоволь острых специй, немного цитрусовых. Майкл Джексон — не тот, который менял расу, а тот, что про виски и «на четверть бывший наш народ», — вписался в две характеристики: мёд и мандарин. Авторитеты лаконичны, говорят мало и смачно, так уж повелось.
Оба производства — одногодки, появились в 1898-м. Glentauchers повезло больше, в трудные времена конца 80-х они консервировались на относительно короткий период. Основал марку Джеймс Бьюкенен (James Buchanan), позже — лорд Вулавингтон, основатель империи Black & White, что с двумя терьерами на этикетке. Та и другая вискокурни, несмотря на почтенный возраст, доноры. До последнего времени они стабильно работали на запчасти для купажей, будучи производствами-невидимками. По сути, лишь современные негоцианты вывели их в разряд хозяйств, которые начинают узнавать по односолодовым релизам. Хочу быть справедливым до конца: обе позиции — достойные напитки, и мы в любом случае обсуждаем тут высшую лигу, но в перерасчёте на возраст и, подозреваю, цену, тут есть, как сказано в русской грамматике, неполнота действия.
3.Fettercairn 1988, aged 29 years. Лучший Highland из когда-либо встреченных. При солидной крепости в 55,7% резких алкогольных нот не выдаёт в принципе. Очень тельно, но и не за счёт сладости; напиток совершенно не приторный. Вообще ничего не выпячивается, но, как пишут несложные люди, «всё сложно» — не эклектично, а именно сложно, и в сложности этой стоит разбираться. Чуть подгорелая корочка в аромате никак не готовит к огромному диапазону вкусовых ощущений, они обрушиваются на тебя после относительно безобидного вступления. Внезапное, но счастье. Впечатления несколько разнесены, ан нет, подружились: мёд, творожная выпечка, палая листва, влажный подлесок, даже мокрая шерсть. Пустой бокал буквально взрывается сливочными тонами. Однозначно, напиток вечера.
Fettercairn существует с 1824 года, это одна из старейших винокурен Шотландии. Основатель, сэр Александр Рэмзи, был среди первых, получивших тогда официальную лицензию. Биография у хозяйства вышла нескучная: 1887 году сгорели, вновь открылись в 1890, медленно стагнировали до 1926-го, и пришлось закрыться надолго — аж до 1939-го. Прорыв случился в 60-е, а десятилетие спустя винокурню выкупили Whyte & MacKay, под каковым флагом производство и перешло позже к индийскому миллиардеру Виджаю Маллья. По факту, он и вывел бренд в премиум-сегмент, выставив на продажу напитки 24, 30 и сорокалетней выдержки.
4.Caol Isla 1995, aged 19 years; 54,3%. А на десерт у нас торф — так тоже бывает. Дымная составляющая тут не оголтелая, но всё вполне созвучно привычному стилю острова: торф — первое, что встречает тебя в аромате и последнее, что покидает пустой бокал. Caol Isla — бренд адаптивный: охотно отдаёт спирты негоциантам и в купажи; объёмы производства его сегодня таковы, что никакие собственные склады их бы не потянули, всё уезжает на mainland и попадает в бочки уже там. Собственно, смена географии добротной выдержке не помеха, речь о том, что продукт здесь не опекают от и до. При такой, вроде бы, расслабленной политике бренда, релиз далеко не проходной, даже строгий, без единой неряшливой ноты. Ничего кокетливого в этом напитке нет — плотная, тельная версия без нарочитых акцентов. Что ценно — фенолы не теснят тут остальные интонации, коих вполне есть: проглядывают разнотравье, ваниль, немного заплутал в специях. Градус подан аккуратно, возрасту под стать. Соглашусь с теми, кто агитирует пить этот виски с подъёма, — он в самом деле был бы недурён компаньоном к несладкому утреннему кофе. Лучше бы — на побережье.
Не то чтобы в пику общему правилу, но Саймингтон по факту перетащил в мир виски винную тему, первым указывая на этикетке не только возраст выдержки, но и год дистилляции — по аналогии с понятием «vintage», принятом и престижном в винном мире. Он и тут не прогадал, в который раз демонстрируя авторский взгляд на, казалось бы, уже вполне устоявшиеся вещи. В прошлом столетии мир виски не раз изрядно потряхивало, и такая автономия — по крайней мере, шанс не повторять всех подробностей рельефа.
Кризис не проехать. Никак. Разок-другой в жизни он проедется по тебе, будь ты хоть какого здоровья, ума или достатка. Никаких универсальных страховок тут нет, а то бы и кризисов давно не было, есть, пожалуй, лозунги, под которыми в такое время более или менее уютно. Вероятно, лучше всех сформулировал Жванецкий: «… не плыви по течению и не плыви против. Плыви, куда тебе надо.» Не факт, что выплывешь, конечно, но маршрут оптимальный, ибо твой. Саймингтон выплыл, ни разу не изменив себе и собственной стратегии. Хотя, не такая уж она и собственная: рабочие стратегии приживаются и теряют авторство. А кризисы уходят в учебники — под именами неудачников.**
*hogshead — дословно: кабанья голова; мера веса и измещения деревянных бочек для эля и виски, исторически принятая на Британских островах. С 1824 года хогсхед равен 54 английских галлона, или 245,49 литров.
**«Кризис Паттисонов» — это, в общем, «Сказка о рыбаке и рыбке», где правда прилетело не только старухе, но до кучи и большинству соседних деревень — за соучастие. Кризис вообще-то накрывал виски-индустрию Шотландии трижды, и здесь наиболее нагляден как раз этот, второй эпизод, потому что тут не про войны и макроэкономические причины, а про спешку и жадность. Братья Паттисоны были промышленниками в молочной отрасли, но лучшее, как известно, враг хорошего, а быстрое — вдумчивого. В общем, эти самые братья почуяли, что сейчас масть пойдёт — она и пошла, но, как всякий перехлёст, ненадолго. Словом, случился провал индустрии — тем более ощутимый, что предшествовало ему нездоровое воодушевление. За десять предыдущих лет в Шотландии появилось тогда около сорока производств, более двадцати из них — в регионе Speyside. Для сравнения: последние 10 лет в Шотландии вполне засчитываются в бум виски-индустрии, и новых заводов возведено 25 — при всех технологических новшествах.
Дело было, вкратце, вот в чём. К концу XIX века купажированный виски из модной истории превратился в мейнстрим — благодаря новшеству: ректификационной колонне, она же колонна непрерывного действия. (Первый официальный дебют изделия состоялся на Парижской выставке 1867 года.) Купаж дистиллята и ректификата с последующей выдержкой и стал последней редакцией продукта, всё более доступной по цене. Было и не менее весомое обстоятельство выдвижения виски на первые позиции — филлоксера. Напитком британской аристократии на тот момент был скорее бренди/коньяк, портовый люд пил джин и ром, народ попроще — пиво, эль и невыдержанные дистилляты; виски, само собой, был признан сверху до низу, но до поры не доминировал. Виноградные спирты стали придерживать — никто не знал, сколько продлится история с филлоксерой, и бренди потеснил ближайший местный аналог. Братья Роберт и Уолтер Паттисоны подсуетились: начали скупать заводские спирты в промышленных масштабах, основав под это компанию Pattison, Elder & Co. Многие хозяйства, стремясь сбыть как можно больше, даже кредитовали их своим продуктом, случился кризис перепроизводства, в итоге братья обанкротились, а кучу заводов пришлось закрыть.
Процесс имел градации. Был статус «silent» — тихие, спящие хозяйства, где просто запиралась дверь и всё ставилось на паузу, — по сути, консервация на неопределённый срок. Другой вариант — «dismantled», он означал полный демонтаж оборудования при сохранении постройки. «Closed» часто означало частичный демонтаж производства. «Demolished» — всё под корень, включая сооружение. Так, впрочем, поступали довольно редко — только в случаях, когда банкротов скупала конкурирующая контора.
Кризис этот загодя предсказал архитектор Чарльз Дойг — ни много ни мало, тот, кому вся современная виски-индустрия обязана обликом своих винокурен. Да, намёк на пагоды — это к нему. Не стану разбирать подробности, это большой отдельный разговор, с иллюстрациями, а мы тут всё-таки конспективно, иначе надо писать книгу, а не заметку. Профессия, как хотите, формирует и мировоззрение. Архитектор, в силу сроков реализации его трудов, приговорён мыслить долгосрочными категориями, и такого рода пророчество, очевидно, не было для него озарением. Просто вытекало из сложившегося хода вещей.