Сады
Когда-то поэты видели не только одно древо. Они видели скопища дерев, которым ничто не угрожало, видели леса, видели сады. Может, уже вскоре не будет садов.
Огромные пространства земли покроются мертвенно поблескивающими оранжереями, и цветы, как все остальное, будут производить промышленным способом-и никакой импровизации, никаких неожиданностей.
Матушка моя сажала крохотные черные зернышки, и из ни две-три недели спустя вырастал в саду довольно большой куст, каких теперь не встретишь. Куст этот покрывался бутонами, которые распускались под вечер, словно разноцветные вывески для ночных бабочек.
Это были мелкие колокольчики красные, желтые или как из малинового ситчика в белую полоску, -и пахли они очень сильно. Цветок этот назывался «ночная краса». Я его уже не встречаю больше, нигде не встречаю. И был другой цветок, в отличие от того — синий с белым.
Он раскрывал свои выгнутые лепестки с утра, часов в одиннадцать, а закрывал перед заходом солнца. Цветок этот тем временам был самым заурядным, хоть и не знаю его польского названия, а называли его «belle de jour».
Очень нравились мне эти «бельдежуры», неразрывно срослись они с моим детством, и если случается подумать об этих цветах или увидеть их во сне, потом весь день у меня словно просветленный.
Но эти цветы сажали перед самым домом. А весь сад, довольно странный, простирался за домом и вокруг него. Окна в матушкиной спальне, которые были окнами и моей спальни, выходили прямо на буйные заросли сирени.
Таких огромных кустов сирени впоследствии я уже не видывал, и по очень простой причине: сам подрос, и со временем все представлялось мне как бы значительно уменьшенным.
Главный сад тянулся за домом. А перед домом простирался широкий круг, засаженный ирисами и обрамленный живой Ирисы тут были самые ранние, темно-лиловые, которые в Риме можно увидеть цветущими даже зимой, или поздние, серо-голубые.
Эти два сорта сохранились в моей памяти, и я долго не знал, что могут существовать и другие разновидности. Даже теперь, когда произношу слово «ирис», когда слышу, например, имя английской писательницы Iris, я представляю себе только один из двух этих сортов- «iris germanica», низкорослый, темно-лиловый или высокий, серо-голубой.
Тот круг перед домом обрамляла еще живая изгородь — я подолгу простаивал тут восхищенный, ибо отсюда виднелись гребля над прудом, обсаженная старыми ветлами, блики солнца, играющие на поверхности пруда, и вода, которая меня всегда восхищала. Было это место заветным для меня и по иным причинам. И этот сад, и живая изгородь, и полоска блеклой зелени ирисов окружали пространство, где в самом раннем детстве чудились мне какие-то нагие тела, корчащиеся в адских муках, какие-то полные страстей сцены, навеянные иллюстрациями Доре к огромным библиям, которые я разглядывал у соседей.
Дом их располагался так, что крыша его высовывалась из зарослей крушины и барбариса, бурьяна и малины, начинавшихся тут же, за ирисами. В доме не было ничего примечательного, но что-то соединяло его в моем воображении с теми светлыми и темными ирисами.