Глава первая
Часть четвертая
— Да-да... — рассеянно кивнул Губан, занимая одну руку графинчиком, а другую его пробкой. — Да-а...
— Это шо ж еще за событие? — насторожился Пряхин.
— Старшого нашего, Ваньку, у армию призывают. Через три дня проводы... — голос Дарьи дрогнул. Ладошкой утерла слезу.
— Да ну! — вскинул бровями Пряхин. — Вот это да! Вот это и я понимаю — событие! Ну, я так кумекаю, что мне, как крестному на проводах быть обязательно?
— Само собой... Мог бы и не спрашивать, — буркнул Губан.
Разлив по стопкам, он поднял свою:
— Ну, помянём, Ваня...
— Помянём, — поднял свою и Пряхин.
Они встали. Выпили.
Были они дружками смолоду. Но так как на фронте им пришлось пролить и вылить бок о бок, то теперь, после войны, они друг без друга не представляли ни жизни, ни дня из нее. Такие же дни, как сегодняшний, были для них днями особыми, их они ревностно проводили каждый раз только вместе.
Повелось это с самого того врезанного в память дня, когда они с Петром, два фронтовых разведчика, с выцветшими вещмешками через плечо, вошли в свое село и, покурив па развилке дороги, пошли к своим полууцелевшим хатам. Тогда они, молодые и сильные, повидавшие и смерть, и горе, не строили каких-то особенных планов на будущую жизнь. Просто они железно знали, что эту жизнь строить надо, несмотря ни на боли в ранах, ни на страшные послевоенные трудности. То были лихие годы. Тогда им было ровным счетом наплевать, что с годами эти их раны будут давать знать о себе всё больше, что будут ныть они и на непогоду, и просто так в основном по ночам. Тогда всё это тонуло в счастье, которым в то время обладали не только они — счастье победы, счастье, что наконец наступил мир, что победители в издохшей войне были они и потому могли смело и с чистой совестью смотреть в глаза матерей, невест и будущих детей своих. Они некрикливо были горды тем, что сладкое слово СВОБОДА, как первый, обязательный для не рабской жизни вдох, было вырвано у врага ценой и их крови, и что ценой, опять же, их пота и злости до жизни заново строилось все порушенное, и давно не родившая, израненная земля кормила людей хлебом.
Вспомнили и еще одного, третьего своего дружка Павла Заходова, которого после войны так и не видели ни разу. Ходили разговоры, что большим он человеком стал, что в Ленинграде вроде живет, а больше никто ничего толком не знал...
...Засиделись. Дело пошло к вечеру. Пряхин стал собираться. Губан вышел проводить. На углу покурили и распрощались.
Слегка захмелевший Пряхин дорогой вспоминал, как женились они с Петром в один год, почти разом, на двух подругах. Жены их дружили и после замужества, а они с Губаном от этой их дружбы имели даже известную выгоду, когда дело касалось такого, к примеру, как сегодня стола. У Петра один за другим родились два сына. Старшего, еще по фронтовому уговору, он назвал в честь друга — Иваном, младшего же — Михаилом, Мишкой. Сам же он, тоже мечтавший о сыне, которого собирался назвать — все по тому же уговору — Петром, получил в награду дочь Аннушку — ровесницу Мишке. С тех самых пор и стал он называть себя разнесчастным горемыкой и невезунчиком, хотя дочку свою любил и души в ней не чаял.
...Чтобы скоротать путь, пошел через парк. Было не очень людно. Темнело. Вечер пожаловал тихий и ласковый, грустный, домой спешить не хотелось, да, наверное, и не было еще дома никого. Присел на сотворенную из толстого бревна и двух жердей, заменявших спинку, скамейку. Покуривая, стал задумчиво наблюдать за гуляющими. С танцплощадки хорошо была слышна музыка. Разномастные головы за решетчатой изгородью и кустами поднимались и опускались прыгающие в такт ее, словно отделенные от тех, кому принадлежали. Это раз- веселило.
Вобщем-то был он согласен, что и время другое сейчас, и моды, и все там остальное, но от такой кричащей музыки и таких козлиных танцев его всегда коробило «Не наше ведь это, — размышлял он,— не русское. То ли дело кадрили были... вальсы... Душевность во всех коленцах была, чувствование. А ныне таким вот пере- кособоченным дерганьем последнюю душевность вытряхнут».
Музыка прекратилась, объявили новый танец, и он услышал мотив «Катюши», но только в каком-то галопирующем ритме, под который головы опять стали прыгать, словно мячики. «И эту уже на свой лад переделали!— изумился он. — Ну придумывали б свое, какое им нравится, а то ведь такую песню — и ту перекувыркнули! А интересно, случись им вдруг в окопах на передовой оказаться, какие б они там песни пели? Свои — теперешние или наши — тогдашние? Ныне, куда ни кинься, и песен таких нету, что б в окопе грели... Уж как пить дать, наши разучивать станут».