Лазукову разрешили жить в старом амбаре.
А чтобы ревностно служил объявившемуся на острове хозяину, несколько раз прошлись по спине бамбуковой палкой и на долгую память повесили ее около дверей амбарушки.
Айн приоткрыл сокровенный тайничок в поду железной бочки, заменявшей.печь, и спрятал туда камуи.
Навряд ли теперь ему придется побывать на медвежьем празднике.
А медведи, наверное, начинают выходить из берлоги.
Вчера он смастерил из дерева фигурку медвежонка, сделал ему берлогу-тайничок и всю ночь, как ребенок, игрался.
А утром, чуть свет, заявились солдаты и едва не застали его за игрой. Второпях он сунул камуи в карман., Так и явился к, офицеру. Всю память выколотил хозяин. Сейчас поди дожидается.
Лазуков заровнял ямку землей и бросился к бухте.
На берегу. выстроились огромные склады угля, снастей для рыбацких шхун. Несмотря на раннее утро, берег кишел людьми, как речка в рунный ход. Рабочие носили доски, мешки. С плетками в руках и саблями на боку прохаживались надсмотрщики.
Рядом с высоким каменным уступом, у громогласного водопада, возводился завод для обработки рыбы. Наверху, на солнечном сухом месте, открыли склады пушнины. Под навесы выносили проветрить отливавшие серебром шкуры морских бобров, добытых на мысе Лопатка.
Внизу, в стороне от добротных построек, приклеился к скале кожевенный завод. Казалось, что его крыша покрыта снегом, так облепили ее чайки. Рядом, огражденные забором, ютились низенькие обшарпанные постройки бураку, поселения кожевников низшей касты „эта", что означало бранное слово „много грязи". Жители бураку не имели права ходить по острову. Только в дни охоты им разрешали выезжать на мыс Лопатка, на промысел нерп и сивучей.
Камчатка давала все для жизни пиратских островов Шумшу и Парамушир. В ее водах промышляли тридцать хищнических японских шхун. Японцы, пользуясь отсутствием охраны на побережьях, безнаказанно ловили и вывозили рыбу в Японию.
Завидев приближающегося офицера, на берегу выстроились командиры шхун. На обнаженной груди каждого висела дощечка, испещренная иероглифами. На обратной стороне ее была врезана печать. Дощечка была драгоценней судовых документов: потеря ее лишала всех прав мореплавания в японских водах.
Гунзи проверил дощечки и сурово произнес:
- Помните, уходящие туда: нам нужна рыба! Рыба для Японии вопрос жизни! Пустые не возвращайтесь! Без деревянных пропусков дорога вам закрыта! Удача с вами! Банзай!
Гунзи вошел в длинный бревенчатый дом, окруженный со всех сторон солдатскими бараками. Тут была его резиденция, отсюда он наметил взлет к большой карьере.
В прихожей к Гунзи неслышно подкралась его любимица, черная кошка Утю, и, сладко мяукая, стала тереться о ноги хозяина. С помощью угодливого слуги Гунзи сменил военную форму на халат и сандалии и, пройдя в дальнюю комнату, опустился около низкого столика, на котором под лучами восходящего солнца переливались разными цветами обкатанные морем камни-самоцветы. Таинственное сияние заполняло комнату. Гунзи любил и обожествлял комнату Камней. Здесь он составлял свой гороскоп.
Подтянув под себя ноги и чуть склонив голову вперед, Гунзи с неугасимым волнением стал рассматривать рисунки на самоцветах, медленно погружаясь в раздумье...
Посередине черного блестящего глаза агата, как кошачий зрачок, пролегла белая прожилка. „Это мой путь в великое будущее империи Восходящего солнца", — определил Гунзи.
Он, Сечу Гунзи, лейтенант японского имперского флота, первым откликнулся на воззвание резидента Сахалина Окамота Кансукэ об обороне Цисимы, как ключа к северным воротам. Гунзи создал „Хоокоогикан* — патриотическое общество возрождения справедливости, разработал план колонизации Северных Курильских островов и сам взялся за его осуществление. Его начинание поддержали высшие круги Японии и даже сам микадо! Ветер славы подул в его паруса.
...Продолжение в следующей части.