1900 год...
После восьмидневной морской трепки пароход "Тунгус" выкарабкался из тумана на чистую гладь воды, под свод утреннего майского неба.
Гулко кашляя, на палубу поднялся седенький сухонький священник, отец Иринарх. Эту ночь ему спалось очень плохо, мучил кашель, тревожили горькие думы о будущем дочерей, которых он вез на Камчатку. Третий месяц в пути, а конца дороги не видать.
- Господи, слава тебе, — перекрестился священник на пылающий нимб восходящего над морем солнца. И, протянув дрожащие руки к светилу, медленно пошел к залитой солнцем В корме. Вздохи и кряхтенье заставили батюшку оглянуться.
Из трюма, с ведром на шее, в помятой форменной одежде, вылезал сопроводитель почты Кокашкин, он же — представитель Приморской администрации. Бледный, измученный морской болезнью, Кокашкин еле держался на ногах.
- Не-эээт! — стонал он — Никаким калачом они больше меня не заманят на эти треклятые качели! Все внутренности наизнанку вывернуло.
Заметив священника, почтовик хотел подойти к нему, но пароход качнуло.
- Кажись, не пьян, а гляди, как по сторонам водит, словно рыбу на крючке. Мое почтень... Доброго здоровьица, батюшка! Ишь как: разок сходил на Камчатку, так теперь опытным стали считать до Анадыря пихнули. Анадыр-дыр-дыррр! Не-эээт! В последний раз иду. И вознаграждений не хочу. Не надо! — яростно замотал головой Кокашкин.
К священнику подошли двое парней-камчадалов, возвращавшихся из Хабаровска после учебы, наклонили головы для благословения. Тот перекрестил их, спросил:
— И куда вас, рабы божьи, направили?
Меня в Большерецк учительствовать, — ответил бойкоглазый черноволосый парень. — А его, — кивнул он в сторону темно-русого приятеля—в Мильково
— Ну-ууу! — выгнул брови отец Иринарх. — Так и меня туда же направили. Идите-ка дочек обрадуйте.
Над кормой стали кружиться чайки. Справа, из океана, вынырнул остров Шумшу, слева показался мыс Лопатка. Протяжный гудок возвестил: близка Камчатка! Сквозь гул прибоя докатывался рев сивучей. Розовое небо всколыхнулось тучами птиц. Вокруг повеселело.
На палубу стали выбираться немногочисленные пассажиры: два тигильских казака, сопровождавших ясак до Владивостока, две молоденькие акушерки, направлявшиеся в Анадырь и на Командоры, трое китайцев-торговцев и одна из трех дочерей отца Иринарха, десятилетняя Лизонька.
0т вымученных штормом акушерок исходил запах мяты. Они не расставались с мигреневым карандашом, предлагали другим: „Натирайте, натирайте виски— это помогает".
— Слава богу, до конца земли добрались! — глядя на гористый берег, широко перекрестился священник. — Вот она, таинственная малорбетованная страна!
- Ну ее, — пробормотал Кокашкин.
- Папочка, смотри, вон плывут золотые облачка, похожие на лики святых, — прижалась к отцу Иринарху девочка. — Ой, как здесь чудно!
— Во всем-то ты, Лизонька, святое видишь. Умница моя, — погладил он светло-русую головку. — Недаром в священном гимне поется: „Счастливы те из людей земнородных, кто таинства видел. Тот же, кто им не причастен, по смерти не будет вовеки доли подобной иметь в многосумрачном царстве подземном..."
Пароход приблизился к Шумшу. С острова три раза грохнули выстрелы выговорной пушки.
От берега оторвалось парусное судно и понеслось наперерез пароходу.
- Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят! — пробасил появившийся на палубе дьякон, рослый, с густой рыжеватой бородой и шевелюрой, он был подобен морскому богу Нептуну.
...Продолжение в следующей части.