Глава первая
Часть третья
Вдруг стихло. Наступила неестественная в праздник тишина. Слышны были только шаги да мелодичное позванивание медалей в такт шагам...
От той тишины Пряхину сделалось не по себе, озноб пробежал по спине и засел меж лопаток, дыхание будто остановилось, вздув на висках жилы. И каждым нервом почувствовал вдруг, что на них, на него смотрят множество людских глаз, — шаг сделался неестественным, сердце заколотилось, жутко захотелось закурить. Он видел, как в руках старушек поплыли к глазам белые платочки, как другие промокали глаза концами косынок, видел и сочувственные глаза женщин и задумчиво- грустные глаза мужиков... Что вспоминали, что виделось им? Молодость? Войну? Смерть? Жизнь средь нее? Победу? Всё вместе?
...Может ли кричать тишина? Может ли говорить молчание? Всем ли дано слышать их? Иногда тишина кричит громче голоса... Иногда молчание глушит... Только позванивание медалей... Только позванивание их... Только они в тишине и молчании... Только они, словно интимный разговор дорого доставшихся колокольчиков, гордящихся кровным родством с ударом набата...
Лишь глаза пацанов иронически глядели, как потешно идут эти вот подержанные жизнью мужики. И совсем, наверное, не представлялось, что если бы не эти неуклюже шагающие работяги прошедшей войны, не было бы на их глобусах ни Москвы, ни родного поселка, ни в целом державы, которая им ныне — отечество...
Мелькнула фигура деда Тишки. Он стоял под низкорослой акацией, вытянувшись во весь неказистый свой рост, близорукие, прозрачно-голубые глаза его смотрели всепонимающе и преданно...
Волнение прошлось по шеренгам, задев каждого. Пряхин скосил глаза. Рядом шел Тимофей Злыдин и, уставившись в спину впереди идущего, гонял кадыком вверх и вниз, а всё никак не мог проглотить застрявшее и катающееся в горле; сзади кто-то неестественно сопел и временами звучно втягивал ноздрями воздух...
Заметил Пряхин и то, как вроде бы невзначай, поднес руку к единственному своему глазу Михаил Сергин, — это он так и не нашел до сей поры ни матери своей, ни молодой, тогда еще, жены — сгинули где-то на дорогах войны...
...Тишина затягивалась. Давила на уши и обострившиеся болью нервы. И вдруг — резанув по ней, визгнула высоким аккордом гармошка. Там, впереди, шел, припадая на ногу, вечно веселый Федька-гармонист, как окрестили его еще смолоду, и переливчато начинал уже выжимать из своей видавшей виды двухрядки неизменную «Катюшу». Выдав пальцами замысловатый проигрыш, он зло дернул назад головой и гаркнул с залихватским, бесшабашным задором:
— Ну шо, вояки, слова забыли?! А ну давай, ядри вас!.. А то хто знаить, чи последний разок споем, еще когда придется!
И завел:
Рас-цвета-ли яблони и гру-иш...
Четыре десятка надрывных и хриплых от времени и курева глоток облегченно и, свирепея на слезную слабину, подхватили:
По-плыли туманы, над рекой, Вы-хо-ди-и-ла на берег Катю-ша На высо-кий на берег крутой.
Вы-ходи-ла, песню заводи-ла Про степного, сизого орла...
Кто-то крикнул:
— Ногу!.. Ногу держи!
Шаг подобрали и к площади протопали почти строевым. Последние слова заглушил ударивший оттуда марш духового оркестра...
Потом все стояли у братской могилы. Было много цветов...
Отыскав глазами Губана, Пряхин протолкался к нему, и они, впечатленные и погрустневшие, не спеша пошли на тот, дальний отсюда край, где жил Губан.
...Войдя во двор, сразу увидели Дарью — жену Губана, суетливо колдовавшую возле стола.
Пряхин, споткнувшись на ровном месте, оглянулся и, соображая, как это он умудрился, подал голос:
— Здорово, Дарья. С праздничком тебя...
Та, прихорашивая сбившуюся набок косынку и выпрямляясь полным и крепким телом, приветливо заулыбалась:
— Здравствуй, Иван, здравствуй! И тебя, дорогой, с тем же праздничком... А чего сам-то? Ольга твоя где?
Пряхин стал объяснять, Дарья сочувственно слушала, вздохнула:
— Вот беда-то... Придется без подруги, с вами, мужиками, праздник коротать. Ну чего кислые торчмя стоите? Сидайте уж, щас развеселю...
Она магическим движением достала из-под стола и со стуком поставила на него пузыристый графинчик, прозрачность содержимого которого вызвала на их лицах заметное оживление: Пряхин забеспокоил мизинцем щетинку усов, Губан ему подмигнул, подтолкнул к столу, потер с деревянным звуком ладонями, сел сам, всем видом гордый перед другом милостью супруги.
— Ишь, ишь, как глазоньками заблестели! — уперла Дарья руки в бока и весело и бедово рассмеялась, довольная произведенным эффектом. — Ладно уж, пейте да закусывайте, победители.
— А у нас, Иван, ведь событие скоро... — оборвала она смех и посмотрела на мужа, как бы спрашивая, не говорил ли он еще об этом. Глаза ее погрустнели.